Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Мой рассказ с осенней грелки 2011

Пока - в том виде, как был представлен на конкурсе. С очепятками и т.д.


Ж/D

Человек в замасленном чёрном жилете и грязно-жёлтой рубахе одёргивает рукав, только когда убеждается, что я заметил условный знак – отороченную жёстким пролетарским ворсом татуировку в виде заячьей морды у него на запястье. Ровным хрипловатым голосом человек роняет:
- Задержи его.
Это шанс. Решаюсь.
У Тайного Общества Зайцев всегда хватает билетов. Равно как и возможностей.
Я захлопываю неозаглавленную книгу, которую читал, и бесцеремонно швыряю её в недра потёртого рюкзака, притаившегося под скамейкой.
В дверях вагона возникает контролёр. Он похож на насквозь седого старичка с располагающими моржовыми усами, одетого в безупречно отутюженную бордовую форму. Мысленно напоминаю себе, что только похож. Истинный облик этого существа мне неизвестен. Вокруг пояса контролёра обвязана ловчая сеть, скрученная из живых – и неплохо дрессированных - проводов. На бедре поблёскивает хромированным боком газовый баллончик.
Контролёр скользит по вагону чуть рассеянным взглядом, останавливает его на мне. Я встречаю движение его глаз. Вижу в них только тёплый холод и усталое равнодушие.
- Задержи его, - повторяет заяц шёпотом. Словно уловив момент, когда стал замедляться и гаснуть стальной пульс колёсного стука, срывается с места.
Я бегу следом, вовсе не пытаясь встать на пути контролёра. Потому что знаю, что сейчас произойдёт.
Контролёр оглушительно щёлкает пальцами, и из дверей на другом конце вагона появляется его двойник, отрезая нам путь к бегству.
Я встаю на пути второго контролёра в боковой стойке Рассеянного Интеллигента. Он молча принимает мой вызов, принимая смертоносную позу Тамбурной Бабки. Наскакиваю, локтем выбивая баллончик, готовый пустить мне в лицо убийственную струю.
Кстати, в баллончике у контролёра воздух. Начисто лишённый кислорода, насыщенный углекислотой, потом, перегаром и сигаретными смолами концентрат вагонного смрада. Мне пару раз доводилось нюхать подобный коктейль. Рвало довольно долго.
Мы входим в клинч, используя приёмы древних школ вагонной толкотни.
Бой исполнен своей особенной красоты. Мы бьём друг друга локтями, всё время стараясь уйти вбок, толкаемся плечами, наступаем на ноги.
Гремят боевые кличи.
- Извините!
- Встал тут!
- Куда прёшь!
Отброшенный, я оседаю на пол, пытаюсь отползти к тамбуру.
Где-то вне поля зрения динамик сначала болезненно гудит, потом обретает бесцветный голос.
- Станция «Пустошь», - произносит он.
Тем временем беглец меняется. Новый облик проступает сквозь рубаху, жилетку и паскудную ухмылку, как вид за окном сквозь отражение на стекле. Через пару секунд на меня бессмысленно и нагло смотрят багровые глаза исполинского зайца-беляка. Громадным прыжком зверь прыгает к двери, которая уже вздрогнула, начиная открываться.
Контролёр уже в дверях тамбура. Столь же бесстрастный, он делает небольшой замах сетью. Зайцу не успеть.
Я бросаюсь под сеть, больно подворачивая ногу. Сеть сшибает меня, от злобы и досады пеленая плотнее, чем нужно. Заяц прыгает на платформу под шипение отъезжающей в сторону двери.
Контролёр нависает надо мной, одним движением вытряхивает из сети. Та, чувствуя что-то вроде вины, совсем по-собачьи ластится к хозяину, забирается на своё место на поясе. Не поднимая глаз, я достаю из кармана три билета. Контролёр прячет их в сумку и топает дальше по коридору, не проронив ни слова. Удерживаюсь от того, чтобы пожать плечами, и плетусь на своё место.
В принципе, за противодействие представителю власти меня должны бы ссадить с поезда. Хорошо, что все контролёры берут взятки.
***
Мне нравится ощущать кончиками пальцев чёрную кожаную обложку без заглавия и указания авторства.
«Историй всего четыре, - читаю я. - Первая, самая новая, – о пустоте, куда уходят и откуда появляются жалкие люди. Вторая – об исходе, за которым нет ничего, особенно - цели. Третья, которую можно назвать разновидностью второй, – о тупике. И, наконец, четвёртая – о рождении дьявола».
Сидящий напротив меня человек в очередной раз натягивает свой новомодный котелок на глаза. Прокашлявшись, он продолжает разговор.
Я делаю вид, что выполняю свою обычную работу. Я работаю Попутчиком, вагонным собеседником, исповедником железной дороги.
Но он, судя по взгляду, прячущемуся за бликами на стёклах очков, всё понимает.
Поезд трогается. Очередная станция со своими перронами, кассами, пакгаузами, мастерскими фальшивобилетчиков и борделями остаётся позади. А впереди уже слышен солёный плеск воды.
Я кладу локоть на грязный подоконник и растворяюсь в говоре колёс, вдыхая йодный аромат наступающего моря. Пути проходят в полуметре под водой, гладь которой вспарывает и пенит герметичный корпус поезда. Неподвластные коррозии рельсы и шпалы едва видны среди колыхающегося пушистого ковра бурых водорослей. В подводных джунглях тёмными пятнами снуют мазутоядные рыбёшки. Заслышав стук колёс, они бросаются врассыпную. Одну, зазевавшуюся, поднятая поездом волна отбрасывает за десятиметровую вешку. Рыбка немедленно всплывает кверху брюхом, покачиваясь на волнах.
Дальше вешек только смерть. Мир одномерен.
Мы болтаем ни о чём. Перед окном, окутанный облаками брызг, проносится встречный поезд. На крыше парового локомотива, рядом с трубой, корчатся в экстазе дымовые наркоманы. На открытых платформах стоят, бегают, пляшут и что-то кричат странные люди в маскарадных костюмах.
- Ты смотрел «Потерявшуюся проводницу»? – спрашиваю я человека в очках и шляпе, не поднимая глаз.
У нас нет имён. Имя - ярлык, который отрицает возможность измениться. Забыть прошлое.
- Только пятую и седьмую части, - грустно улыбается человек.
Актёры с Поезда Искусств давали представления прямо на платформе во время движения, так чтобы люди со встречных поездов или на станциях могли видеть выступление только по маленьким кусочкам, которые намеренно выбирались так, чтобы противоречить другу другу, быть самостоятельными мини-историями. При этом, если удавалось увидеть выступление целиком, сюжет пьесы часто переворачивался с ног на голову.
Мой собеседник тянется в карман за платой. Жестом я останавливаю его:
- Я знаю, насколько серьёзно вы цените мою помощь. Знаю, кому именно из вас помог. И мне не нужны билеты.
Человек в котелке ставит локти на столик, сцепляет пальцы в замок.
- Мы всегда платим долги, - произнёс он. - Говори.
- Я должен, - слово приятно щекотало язык. – Должен поймать Экспресс.
- Хорошо. Я дам тебе знак. А пока… Поговорим ещё немного об искусстве. Что ты читаешь?
***
Добравшись до сухой местности, поезд вскоре останавливается. В вагоне разливается лёгкий, чуть нетрезвый гомон.
- Стрелка, - говорит человек в котелке. – Пошли.
Я иду вслед за ним мимо странных пассажиров поезда: сбежавших из дома детей, торговцев-частников, пьяных философов, тел мертвецов (которых отправили в последний путь родственники, неспособные оплатить погребение на родной станции). Добираюсь до дверей, заставляю легонько скрипнуть ручку. Спрыгиваю с высокой подножки. До самых вешек всё заросло низкорослым кустарником, листья которого будто припорошены известью. Дальше как и везде – только камень и песок.
Перед поездом, около полосатой будки, уже собралась толпа. Почти все стоят на коленях, неистово молятся Стрелочнику, Тому, Кто Пишет Судьбы. Встретятся ли влюблённые? Воссоединятся ли дети с родителями? Дойдёт ли в срок лекарство умирающему? Решать только Стрелочнику.
Божество в будке, хлебнув для храбрости мазутного самогона, делает выбор. Скрежет – и меняются пути. Переписываются судьбы. Жизнь. Смерть. Жизнь/Death.
Одни люди перед будкой плачут, другие смеются, третьи ломятся в двери будки, четвёртые оттесняют третьих. Я слышу выстрелы.
Мне больше нет до них дела. Прохожу мимо локомотива, на рогатых электроловушках которого трескуче бранятся лазурные молнии. Вижу по правую сторону от дороги громадную свалку вагонов. Именно туда устремляется мой проводник, призывно махнув мне рукой.
- Осторожно, - предупреждает он, - кое-где нет вешек.
Ещё несколько минут мы пробираемся среди мёртвых поездов, нюхая старый мокрый металл.
- Жди, - человек в котелке скрывается в лабиринте ржавых остовов.
Скрипят толстые листы железа, сминаемые мощными ударами лап. На миг затмив солнечный свет, на лежащую передо мной вагонную дверь приземляется двухметровый чёрный заяц.
- Привет, герой, - голос существа не имеет ничего общего с человеческим, но сарказм в нём уловить несложно. - Мне сообщили о твоей просьбе. Так получилось, что я могу помочь.
- Как? Кстати, котелок тебе не идёт.
- Экспресс – самый быстрый поезд в мире, - констатирует заяц, не реагируя на моё замечание. – И он не делает остановок. Но его можно догнать. Мы украли кое-что у Дрезинных Рейдеров. Лучшая в мире мотодрезина. С форсажем.
Я молчу. Я смотрю в глаза главарю зайцев. Он ждёт, подёргивая смешным розовым носом. Наконец качаю головой:
- Если это шутка, то несмешная. Никакой форсаж двигателей здесь не поможет.
- Этот – поможет, - я готов поклясться, что заячья физиономия расплылась в уже знакомой паскудной усмешке.
***
Степь – как мачеха для поездов. Здесь они набирают максимальную скорость, но всё же никак не получается забыть, что на самом деле они – дети городов.
Закуриваю любимую сигару марки «Поезд Скунс», давлюсь дымом. Сейчас мне это нужно. Мы ждём на вершине небольшого холма. В который раз я оглядываю тех, кто рядом. Они – не мои спутники. Они – зайцы. Для них нарушение правил – тоже игра. Угрюмый сорокалетний бугай в тяжёлой броне из перекрученных рельсов и шпал, вечно таскающий на спине сделанную из частей семафора кувалду, как обычно, копается в механизмах мотодрезины, невзначай матерясь себе под нос. Девушка в серой кепке, телогрейке, штанах из крысиного меха и громадных сапожищах смотрит куда-то вдаль и задумчиво поигрывает серьгой. В роли серьги выступает нанизанный на проволоку камешек из насыпи, на сколе которого проступают очертания крошечного окаменевшего аммонита.
Я замечаю движение на равнине через мгновение после того, как она произносит:
- Пора.
Бугай рыкает особенно громко, и дрезина трогается. У нас есть фора перед Экспрессом, но она стремительно тает. Чёрная стальная змея с прилизанными очертаниями струится вперёд.
- Здоровый, гад, - читает девушка мои мысли. – Врубай форсаж!
Огромная клепсидра в центре дрезины начинает светиться. Я вспоминаю слова главаря.
- Двигатель очень, очень хороший. Вот только грязный…
- А именно? – спрашиваю я, справедливо подозревая подвох.
- Он сильно пачкает время.
Вокруг начинается хаос. Участки степи вокруг нас то покрываются весенними цветами, то жухнут и чернеют, то оказываются под слоем снега. Экспресс летит прямо на нас. Он совсем рядом. Я остервенело рву рычаг синхронизации.
Время – не больше и не меньше, чем цепь событий. Если его не отсчитывать, оно умирает.
Дёрнув рычаг, я отрицаю один из видов событий. Делаю невозможным любое движение поезда относительно дрезины. Мы несёмся сквозь степь – и в то же время стоим на месте. Вокруг нас пляшет ад. В воздухе носятся искры степных пожаров, кричат прошлые и будущие люди и звери, танцуют в зените солнце и луна.
В гладкой вороной броне Экспресса открываются двери, и наружу выбирается охрана – искусственные люди с забранными решёткой прожекторами вместо лиц, щеголяющие искусными узорами из копоти и грязи на парадных мундирах, вооружённые костылемётами, угольными огнемётами и странными щитами из кусков скотосбрасывателя.
- Это что за…?! – восклицает девушка.
- Какая разница? Стреляй! – орёт бугай, уворачиваясь от града раскалённых костылей, со звоном и грохотом бьющих в борта дрезины.
Я отвечаю залпом из рельсового ружья. Меня поддерживает девушка, вооружённая чем-то невообразимым, напоминающим с виду отбойный молоток, способный метать шары из белого света. Двое врагов падают. Звенит и хрустит осколками разбитый лицевой прожектор.
Охранник, вооружённый угольным огнемётом, подбрасывает пару горстей топлива в раскалённую топку. В стену слева от меня бьёт мощная струя пламени и чёрного дыма, отравляя воздух гарью. Костыль из рельсового ружья смачно пришпиливает его к стене, как бабочку на стенде Музейного поезда. Из раны хлещут струи крови, смешанной с креозотом.
Позволяю себе улыбнуться.
- Идиот! – прорывается сквозь эйфорию голос девушки.
Я оборачиваюсь. И вижу потоки света, хлещущие из пробитой клепсидры.
- Синхронизация сейчас прервётся! – кричит мне девушка. – У тебя десять секунд!
Чувствуя себя совершенно отвратительно, я прыгаю. Вижу, как облитые потоками света амбал и девушка за пару секунд стареют, ссыхаются и рассыпаются горстками праха. Ничего не значащее «спасибо» я успеваю только подумать.
Но не произнести.
Заточенный рельс свистит у виска, я бросаю ружьё и стаскиваю со спины кувалду, раскручиваю её, рискуя потерять равновесие. Враг не умеет драться также, как и я. Наверное, раньше им воевать было не с кем. Моё преимущество - напор, порыв, чистая ярость.
Удар с оглушительным звоном отбрасывает в сторону щит из вагонного колеса, ломает охраннику руку. Головной прожектор мигает от боли, рельс падает на пол. Ударом кувалды я пытаюсь перебить существу позвоночник. Не знаю, насколько это получается, но эффект меня вполне устраивает.
Это последний. Я прорываюсь в вагон.
На полу сидит человек.
Парень лет тринадцати. Белое от страха лицо.
- Не надо! – кричит он жалобно.
***
- Ты бывал на станции «Гармония»? – спрашиваю я, не глядя на парня.
- Нет.
- Моя родина. Это большая станция, вешки там стоят километрах в трёх от дороги. Целый город. Город, где всё работает, понимаешь?... Нет, там не правят механизмы или что-то в этом роде. Просто люди… как бы объяснить… они занимаются привычным делом. Всегда. Занимаются им так, что им даже не нужна власть. У предприятий нет директоров, у автобусов нет водителей, у бандитов нет главарей. Веками всё идёт по накатанной. Нет решений, они уже приняты, есть старая логика. Верная логика. Знаешь, как всё это кончилось – для меня?
Парень молчит, ожидая продолжения.
- Я увидел карту путей. Следующая станция была конечной. Она называлась «Рай». Однажды я прочёл, что там ещё лучше. Я поверил, потому что это написал один старинный писатель, которого у нас положено уважать. Знаешь, все современные писатели у нас на станции пишут, как он. Потому что так – правильно. Я купил билет на поезд, и поехал туда.
Я закрываю глаза и говорю сам с собой.
- Там было прекрасно. Чистые улицы, изумрудные газоны, кристальная вода в прудах… Вот только там не было людей. Вообще. Скажи, парень, что ты считаешь красивым?
- Облака, - говорит парень, помолчав, - а ещё – ксеноволков.
- Ты видел ксеноволка вблизи? – хмыкаю я.
- Нет, - он улыбается. – Конечно, нет.
- Ты знаешь, как он воняет? – Парнишка заливисто хохочет. – Нет, парень, только облака. Красивым бывает только мёртвое. Облака, горы, море, цветы и деревья…
- Цветы и деревья живые, - неуверенно возражает парень.
- Но похожи на мёртвых. Они не двигаются по своей воле, не гадят, не смердят и не думают. А раз не думают – значит, не ошибаются. Они совершенны. И вот тогда, там, в Раю, я понял: что-то не так. Понял, что я несчастен.
Я открыл глаза и посмотрел на труп охранника, лежащий у дверей. Оборванная нить накаливания в его головной лампе дёргается в такт перестуку колёс. Экспресс никогда не останавливется.
- Все несчастны, - доносится издалека голос парня.
- Я тоже так думаю. Что бы не дал человеку мир, человек будет стремиться это изменить. Человек не может быть счастлив без перемен. Даже если они к худшему. Такова наша природа. Поэтому, чтобы стать счастливым, есть два пути. Первый – довольствоваться малыми изменениями, приняв главные вещи такими, как есть. А второй – не становиться мудрым слишком рано.
- Наверное, наш путь предопределён. Это – и есть счастье, - очень серьёзно сказал мальчик. - Когда всё понятно, кроме того, что понятным быть не может.
- Нет. Это не счастье. Человек не может и не должен быть счастливым. Мы – как поезда. Должны двигаться. Дай нам свободу – мы захотим любви. Дай нам любовь – мы захотим свободы. Поезд не стоит в депо. Для начала движения надо развести огонь в топке. Хотя это и не сделает никого счастливым. Это банально, но такова любая правда.
- А я хотел стать героем. Хотел найти здесь сокровища. Я с «Моста». Это то место, откуда приходят – и куда чаще всего уходят – поезда. Там правит безумный начальник железной дороги Якул, который считает поезда священными и хочет, чтобы их никогда не оскверняла нога пассажира. Я помню толпы людей, штурмовавшие поезда с оружием в руках, помню устраиваемые Якулом ловушки, контролёров-убийц, лгущие указатели, турникеты и баррикады… Этих вот, - он пнул мёртвого охранника.
- Как и все когда-то. Вот только однажды герои перевелись. А остальные придумали, что герой – это вовсе не тот, каким его себе представляют. И получили гармонию. В нашем мире нет добра, парень, и я не знаю, как его найти самому.
Я умолкаю. Парень спит.
- А я ведь знаю, кто ты.
Парень перестаёт претворяться.
- Ну и кто же?
- Ты - последнее препятствие. Потенциальный друг. Или тот, кого я должен захотеть опекать. Я должен понять, что законы, по которым устроен мир, придумали не дураки. Что этим законам не случайно так много лет. Понять, что идти против них – глупо, опасно и вообще бессмысленно.
Паренёк уставился в пол.
- Пойми, - шепнул он.
- Расчёт твоих хозяев должен был сработать. Потому что он верен.
- Но?
- Но моё второе прозрение не состоится. Я не приму простую гениальность. Я не хочу быть добрым и мудрым. И даже счастливым.
Мы долго молчим.
- И всё-таки можно я буду твоим другом?
- Можно. Но я не обещаю, что стану твоим.
Я нахожу пульт управления. Экспресс чёрной молнией летит к станции «Гармония».
Я возвращаюсь, чтобы разрушать. Чтобы убивать. Опустевшему миру нужно зло, чтобы было, с чем бороться, творя добро. Я не стану героем, который преодолевает испытания. Я сам стану испытанием. Я дам тому, кто решит меня убить, цель. Ваша логика, может быть, верна. Научитесь это ценить.
Ведь историй всего четыре. А путей намного больше.