Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Рассказ с Грелки

Сны в октябре


1. Фаза быстрого сна



Луч редкого фонаря выхватывает из сырой осенней темноты женский силуэт. Женщина нервно оглядывается, прибавляет шаг.

Она никого не видит. Но боится – в том числе меня. В принципе, правильно делает. Самым простым решением была бы её смерть.

Секунду стою, склонив голову на бок, вслушиваюсь в промозглый подмосковный вечер. Он полон голодного мрака, как глазница старого черепа. Шагаю следом, звук растворяется в погребальном шорохе листвы под ногами.

Когда женщина добирается до угла ближайшего дома, меня вдруг пробирает озноб. Перед глазами проносится очередной тополиный лист, похожий на отлетающую душу. Что, тоже в ад, приятель?

Они здесь.

Большой палец давит запавшую кнопку старушки-«Нокии», и набранная заранее смска летит сквозь тьму. Получатель только один – Молчун всё равно не сможет прочесть, а Фантик наверняка почуял врага ещё минуты две назад.

Едва не срываюсь на бег, огибая здание.

Первый из них бросается в атаку. Похоже, это старый знакомый. Я чувствую, как что-то приближается ко мне сзади. Оно идёт за мной.

Я знаю, что если обернусь, то увижу за спиной только вязкие чернила наступающей по всем фронтам ночи. Вот только рвущиеся в наш мир сны – это не просто ожившие образы чудовищ из ночных кошмаров. Это ещё и ощущения из них.

Вполне способные убивать.

Мобильник сам собой выскальзывает из кармана и льётся на асфальт лёгким дождём деталей.

Зря вы так.

Я кручу воображаемую ручку усилителя мозговых волн. Чувство преследования с беззвучным криком рвётся на части, истаивает среди голых ветвей, агонизирует в разбитых лампочках соседних подъездов.

Сегодня местным жителям приснятся плохие сны.

Из кустов прямо перед женщиной на тротуар выскакивает человек трёхметрового роста. Пропорции его тела искажены. Руки-грабли, ноги-ходули. Октябрьский вечер смотрит на жертву из чёрных провалов глаз на смазанном лице. Мимолётный блик лунного света мелькает на лезвии громадного ножа, похожего на мачете. Я едва успеваю бросить контркошмар – иллюзия маньяка теряет ориентацию, тяжело утыкается в фонарный столб.

Женщина кричит. Прокуренное сопрано в сумеречной симфонии.

Кто-то наверняка слышит её. Но никто не придёт на помощь.

Кроме нас.

На противоположном конце двора появляется Лысый. Он тяжело бежит, шлёпает кроссовками по лужам, медленно исчезающим после недавнего дождя. У его ног начинает мерзко шевелиться жидкая грязь, в паре мест трескается асфальт. Но больше ничего не происходит – Молчун, как всегда, работает чётко, и кошмар-катаклизм гаснет, не успев полностью войти в реальность. Лысый подхватывает женщину, осевшую было на землю, под руки и тащит куда-то в сторону. Я прикрываю его с тыла.

Дылда с ножом поворачивается ко мне. Он перемещается рывками – будто из киноплёнки пропала часть кадров. Я неподвижен. Метрах в семи от меня по ветвям облетевшего тополя проходит дрожь. С тихим скрипом они выгибаются, как щупальца медузы – и хватают иллюзию.

Привет, Фантик. Но пасаран.

Трёхметровая фигура пытается вырваться. Несколько мелких веток ломаются и летят в темноту. Сущность явно не понимает, как её может удерживать материальный объект. Чёрные тополиные змеи сплетаются в гротескное подобие человеческой фигуры. Её рука – кровеносный сосуд тьмы - ползает по недовылепленному лицу жертвы. Иллюзия маньяка хочет кричать, но у неё нет голоса. Пальцы деревянного голема протыкают чёрные глаза, и трёхметровый рассеивается лёгким облаком тумана.

Понемногу отпускает. Отвратительный звон в ушах.

Вразвалку иду к Лысому. Слышу его чуть гнусавый голос. Он говорит со спасённой, усадив её на устланную подгнившими листьями скамейку.

- Наверное, вы переутомились. Это бывает… Знаете, маленький такой сон наяву, - он пытается улыбаться. Получается плохо.

- Но…

- Вы можете чётко описать то, что увидели?

- Я не уверена…

- Проблемы? – говорю я, подходя ближе.

- Всё в порядке, - Лысый поднимает взгляд. С тех пор, как мой старинный, ещё со студенческой скамьи, приятель потерял жену во время очередного прорыва, его правая бровь всегда начинает дёргаться во время разговора. – Вы можете идти или вас проводить? – он снова обращается к женщине.

- Нет, спасибо, - торопливо мотает она головой.

Я усмехаюсь про себя. Извечная стрижка под ноль, мешки под глазами и несколько старых шрамов – облик Лысого, как правило, не внушает людям доверия.

Впрочем, мой, наверное, тоже.

- Дерьмово выглядишь, - Лысый выражает солидарность, когда виновница торжества растворяется в темноте. – Не помяли?

Мотаю головой.

В молчании мы отправляемся к нашей «Газели», припаркованной в квартале отсюда под неблагородно ветшающей стеной унылой пятиэтажки.

Открываю заднюю дверь. Тусклая лампочка едва освещает капельницу и тело на носилках.

- Привет, - киваю я Молчуну. Седьмой год в коме. Наша круглосуточная система обнаружения и тяжёлая артиллерия.

Боковым зрением замечаю движение. Дурашливо чеканю:

- От лица личного состава выражаю благодарность за своевременную помощь в ликвидации противника!

Фантик любит эффектные появления. Сейчас он возникает из вихря палых листьев – на этот раз кленовых. С виду обычный человек – правда, очень худой и тонкокостный.

Унылая у нас компания: два психа, коматозник и сон-ренегат. Вроде четверо, а выпить не с кем.

- Что они нашли в этой дурёхе? – Лысый не в лучшем настроении. Я понимаю, приятель. Это не Надя.

- Ты же знаешь, - пожимаю я плечами. – Хорошую фантазию. Окно в наш мир.



2. Фаза пограничного сна



Пожилой кавказец за рулём позднего такси всю дорогу молчит, только его глаза с розовой поволокой иногда стреляют по стёклам заднего вида.

Фантастические узоры обвалившейся штукатурки в полумраке подъезда, безжалостный скрежет ключа в замке, начало театра в прихожей и неуютное тепло подогретой древней колонкой воды.

Дом, милый дом.

Беру с полки снотворное, притаившееся за недочитанным томиком Кастаньеды. Две ампулы – и никаких снов до самого утра. Холодный пластмассовый покой.

Последняя ампула укоризненно глядит на меня из разорванной упаковки.

Надо идти в аптеку. Хорошенькая продавщица ночной смены снова будет печально смотреть на меня усталыми глазами. Конечно, считает меня наркоманом.

А это разве не так, приятель?

Я мотаю головой. К чёрту. Прошло уже почти два года. Она не придёт.

Забираюсь в холодную постель, закрываю глаза.

Конечно же, я ошибаюсь.

Как пошло. Это Париж. От снотворного он отдаёт пластиком. Почему-то советским, город пахнет совсем как старые игрушки из раннего детства.

Она стоит на смотровой площадке набережной Сенны с видом на Эйфелеву башню. Чёрт его знает, где это. Никогда не бывал в Париже.

Моя немезида. Я охочусь за снами – и влюблён в один из них.

- Прости, но мне кажется, что мы всё уже обсудили, - говорю я вместо приветствия.

Вокруг снуют двухмерные арабы, в плоском небе толкутся нарисованные облака. Ветер доносит упрощённые запахи, превращая сложный букет чужого города в резкую вонь химикатов.

- Речь не о нас с тобой, - её голос никогда мне не снился, слова возникают прямо у меня в голове. – Я объясню. Но сначала честно ответь мне на один вопрос. Это важно.

Я молчу, по дурацкой привычке склонив голову на бок. Жду чего-то отвратного. Но ей удаётся меня удивить.

- Послушай, ты действительно хочешь победить? Считаешь добром вашу полную победу?

- Не знаю, к чему ты клонишь. Вы хотите отобрать у нас реальность. Заменить нас собой. А я хочу, чтобы все сны оставались снами, - отрезаю я.

- Раньше ты говорил по-другому, - она изящно хмурит тонкие брови. Моей мечте об идеальной женщине идёт что угодно.

- Ты знаешь, сколько я сделал, чтобы ты смогла войти в мой мир. Чтобы мы, - я впервые смотрю ей в глаза, - были вместе. Но всё, что я смог…

- …Вызвать Фантома, - заканчивает она. – Фантом – это опасный сон. Сон о саморазрушении. Те прорывы, с которыми борется ваша компания, - это ерунда. Вас слишком мало, вы не верите даже сами себе, не то что друг другу.

Я молчу. Я знаю, что она говорит правду.

- Прорывы много раз меняли вашу историю, Саша, - продолжает девушка. Беззвучное обращение жжёт меня беспламенным жаром. - Они несли новые идеи – и забирали старую реальность. Эта башня – она указывает тонкой рукой на символ города, – тоже из сна. Знаешь, кому приснилось падение Рима? Атомная бомба? Полёт Гагарина? Ваше глупое воображаемое оружие?

- Нет, - я качаю головой. - Зато я знаю цену. Например, Надю.

- Конечно. Очень хорошо знал. – Мысли тоже бывают исполнены презрения.

- Да, было, – говорю я с вызовом. - Дважды.

- Не будем об этом. Я пришла сказать о другом.

Снова пауза.

- Мой мир волнуется, Саша. Детские сны объявили войну памяти стариков. Кошмары стали бояться себя. Идеи-фикс пожирают трупы стереотипов. Что-то надвигается. Что-то страшное. Я вижу это в снах пророков. Это как-то связано с Фантомом. Я не знаю, что это. Но не думаю, что это – добро. Даже для вас.

- Откуда дровишки?

- Пророки тоже видят сны, - её улыбка в равной степени мучает нас обоих. – Собственно, только во сне большинство из них и заслуживает называться пророками.

- Не верю, что Фантик предаст нас, - качаю я головой. – У него уже была масса возможностей…

- Я тоже. И именно поэтому задала тебе свой вопрос. Просто подумай, хорошо?

Она вдруг прикасается своей ладонью к моим губам.

- Это всё, что мне известно. Не говори больше ничего. Я скоро уйду из твоих снов насовсем. Ты не даёшь мне жить. А когда даёшь… Наверное, это ещё хуже, - она опускает взгляд. - Но напоследок… Давай в наш любимый?

Здесь нет границ.

Она берёт меня за руку, и мы переносимся в то странное место, где я впервые увидел её. Больше никакого пластика, только лёгкий предгрозовой аромат озона. Ультрамариновая ночь и туман – сверху и снизу. Растущие из пустоты вековые деревья выстраиваются по линии горизонта. Здесь она светится изнутри, как фея Тинкербелл из диснеевского мультфильма. Начинает безумно красивый танец на лунных лучах.

Я знаю, что эти слёзы не существуют на самом деле. Время настоящих ещё придёт.

Вместе с настоящим стыдом.



3. Фаза глубокого сна



В наушниках беснуется «Дубовый Гай».

Я хочу умереть за Иисуса Христа!

И пусть его пулей станет игла!

И пусть моим телом станут вены руки!

Я хочу умереть от великой любви!

Мне нравится эта песня. Голос злого детства.

Утром в аптеке работает другая продавщица. Она стара и разочарована в молодости. Её глаза устали видеть. Она продаёт нужное мне средство без рецепта за символическую пятисотку. Ей наплевать.

Подмосковный октябрь всегда безнадёжен.

Ночью выпал первый снег, а теперь снова идёт дождь – последний реквием на могиле лета. Карманный конец света для коммунальных служб. Я иду мимо молчаливых кирпичных коробок, обросших мятыми трубами и погнутыми антеннами, неброских рекламных щитов, прохожу под колючей проволокой, протянутой поверху бетонных стен выброшенных на окраину заводов. У этого города нет лица. Он доживает последние десятилетия, он похож на парализованного паука, которого отложила в своей норе на чёрный день ненасытная оса-мегаполис.

Подвальная дверь усеяна пятнами ржавчины. Металл платит рыже-бурую дань осени.

Внутри, как всегда, горит свет. Молчун как-то подумал Лысому, что боится темноты.

Молчун когда-то сам нашёл Лысого. Во сне, конечно же. Тогда он лежал в реанимации и мысленно звал на помощь. Понимал, что долгое время бесплатно поддерживать его жизнь никто не собирается. Родственники не в счёт – Молчун не любил о них вспоминать. Как и о том, что с ним случилось.

Жаль, что я не умею думать с Молчуном, как Лысый. Моих способностей на это не хватает. Поэтому я сажусь на щербатый бетонный пол рядом с каталкой, закатываю рукав свитера и ввожу себе пять кубиков сна внутривенно.

Свет меркнет. С головой ныряю в антрацитовую бездну.

- Ты что творишь, лишенец?! – какой у Молчуна, оказывается, смешной голос.

- Спокойствие, только спокойствие, - мысли ворочаются медленно, вязнут в патоке бездны. – Мне нужна твоя помощь. Найди Фантика.

- Ты что,.. Ты… - от волнения его голос срывается. - Не мог Лысого попросить, что ли?

- Не мог.

Он делает паузу, успокаивается.

- Ты же знаешь, он скользкий тип. То там, то здесь. Я, конечно, попробую, но… Чёрт, поверить не могу! Идиот!

Темнота вокруг продолжает ругаться голосом Молчуна. Но я уже чувствую, как он начинает работать. Играет на струнах невидимого мироздания.

Здесь нет расстояний. Но моему проводнику нужно время. Я вижу, как высоко над головой проплывает царство снов. Скрученные спиралями города, искажённые лица людей, щекочущие прикосновения чувств.

Мы заплыли гораздо глубже. На дне этого омута – окончательная и бесповоротная смерть.

Наконец я вижу нашу цель.

Здесь у Фантома вместо лица маска древнегреческого трагика. Из разрезов глаз льётся мутно-серый, как фальшивое серебро, свет.

- Нам нужно поговорить.

- Она приходила к тебе, не так ли? Чёртова ведьма. Кстати, ты понял, что это она стащила три ампулы из твоей упаковки? На все четыре, наверное, силёнок не хватило. Интересно, кому они пригодятся по эту сторону?

- Ты должен объяснить мне, что собираешься делать, - игнорирую я его замечание. - И почему ничего нам не рассказал.

- Я? – он смеётся фальцетом самоубийцы. – Я уже не собираюсь, Александр. Моя партия сыграна. А про «не рассказал» - это и вовсе гнусная клевета. В рассказе и была вся соль. В передаче идеи.

Я уже не слушаю. Я кричу Молчуну: «Лысый! Быстрее!»

Лысый стоит на вершине громадной Идеи. Она сверкает алмазными гранями гения, давит монументальностью – которая выглядит как сложнейший часовой механизм размером с дом. Заклёпки смысла усеивают поверхности стальных парадигм. А где-то в центре, в сердце титанического двигателя, горит лукавый огонёк безумия.

Впервые в жизни я вижу Лысого по-настоящему удивлённым.

- Что это? – кричу я ему.

- Хотел потом показать, когда будет готово, - отозвался мой лучший друг. – Надо слегка доработать. Ты что-то в неурочный час…

Тут до него доходит.

- Что с тобой? Молчун? Ты здесь? Это не смешно!

Мне уже не нужен его ответ. Я сознаю.

Это Идея из бездны хаоса. Неповторимая в своём безумии. Одноразовая идея, способная перевернуть мир.

Из каких глубин всеобщего подсознания ты достал её, Фантик?

Мне становится по-настоящему страшно.

- Этого нельзя делать! – кричу я Лысому.

- Почему? Ты не понимаешь – это ведь наша победа! Настоящая, полная победа! Одна на всех, мать твою!

- Ты откатишь всё! Все изменения, совершённые снами! Весь мир! Изменишь историю на тысячелетия назад! Тебя не будет! Нас всех!

Он далеко, но даже отсюда я вижу его глаза. В них только Надя.

- Ты не можешь этого знать!

Я чувствую рядом Молчуна. Чувствую его растерянность. Он, пожалуй, немного маловат для этой Идеи.

Обычно я гораздо слабее Лысого. Но не сегодня. В это утро, когда реальность бредит перед долгим зимним сном, мы на равных.

Огненные ленты сомнений чертят пространство между нами. Я наношу удар в сердце Идеи – и тут же получаю чувствительный удар фрактальным молотом апатии. Мы сражаемся разящими клинками понятий, наперегонки сочиняем сценарии собственной победы.

В бой идут наши воспоминания. Дождливым летом мы болтаем ни о чём на рыбалке. Не клюет. В середине позапрошлого октября мы пьём пиво на скамейке с каким-то странным подростком-дегенератом. Он сипло смеётся, во рту не хватает зубов. Лысый знакомит меня с Надей. Всем троим уже тогда почему-то неловко.

Для описания этой битвы не хватает слов. Это как вечность в потраченной зря секунде.

Мой бывший друг падает во все стороны сразу, окружённый вихрем обломков.

Я слишком поздно понимаю, что Лысый успел по-настоящему проникнуться Идеей. Слиться с ней.

Он уже далеко. И уходит всё дальше. Оттуда его не достать даже Молчуну.

Это та возможность, о которой я так долго мечтал. Размен. Один туда, другая обратно.

Меня тянет вверх. Я гляжу в испуганные глаза мечты.

В эти мгновения я чувствую себя богом. Творю свою любовь.

Это жуткое ощущение, поверьте.



4. Пробуждение



Снова октябрь. Временная петля диаметром в три года.

Склонив голову на бок, я стою над свежей могилой. Дождь накрывает мир своей особенной шумной тишиной. Наверное, это хорошее место – пусть и на окраине кладбища, я никогда не был богат. Лысому бы понравилось.

Над соседними надгробиями тлеют холодные серые огни скорби. После глубокого погружения я стал чувствовать острее.

Мой идеал не нашёл себе места в этих бесконечных октябрях. Наверное, я недостаточно хорошо её выдумал. Привычки, увлечения, любимое дело… Это были по-своему страшные годы. Она металась от любопытства к аутизму, от истерики к стоицизму.

Тяжело иметь половину души.

Я не мог всегда быть рядом. Она погибла чудовищно просто – пьяный водитель вылетел на тротуар. Лысый не умер бы так тривиально.

Нашей банды больше нет.

Молчун вышел из комы. Выныривая, я утащил его с собой. Он оказался хорошим мужиком. Без всяких способностей к войне со снами. Раз в полгода звонит, хотя у него уже появилась семья.

Фантик всё так же бродит где-то между сном и явью. Акула в мутных водах пробуждения, беспощадный страж границы. Он действительно не предавал нас. Это сделал я.

Наверняка где-то есть и другие. Колёса истории перемелют всех.

Отвожу взгляд. Замечаю, как один из пепельных огней, совсем слабый, окончательно гаснет. Кого-то забыли. Навсегда.

Мне очень хочется сойти с ума. Но что-то, связанное с моей мёртвой мечтой, держит меня на краю.

У неё всё-таки случился кусочек настоящей жизни. Она так этого хотела. И пусть я не уверен, что всё это было добром.

Я больше не гонюсь за сновидениями.

Октябрь 2012 г.

Адливун (чукчапанк, однако), ч. 2

Кыгиты бросился бежать. Счёт времени шёл на секунды. Юноша на бегу сунул руку в кожаный мешочек с птичьими костями. Тут же он почувствовал, как что-то твёрдое обволакивает кисть и стремительно ползёт всё выше по руке. В следующее мгновение из приоткрытой горловины мешка вылетел совиный череп, стремительно растущий в размерах. Когда ещё через секунду он опустился на голову Кыгиты, то уже достиг рабочих габаритов и мягко на неё наделся.

Не останавливаясь, юноша поправил шлем и набросил поверх него капюшон. Остальные кости экзоскелета полярной совы ещё продолжали растекаться поверх кухлянки, слегка сковывая движения, когда Кыгиты увидел стоянку транспорта. Но как только последняя косточка заняла своё уготованное шаманскими обрядами место, по телу разлилась невероятная лёгкость, гулко застучало в ушах, а мир вокруг замедлился. Кыгиты взлетел в седло на вид почти нового красного снегохода с летучими обводами. Ломать стартёр юношу в своё время научил отец. Удар, треск пластика. Между замкнутыми проводами проскочила искра, и двигатель взревел разъярённым нануком. Траки на миг окутало зелёное пламя - костюм сообщал машине ускорение. Вокруг уже суетились разбуженные шумом люди и нелюди, сзади показались вендиго, и Кыгиты направил машину прямо на костяную стену.

В следующий момент снегоход красной стрелой взмыл в воздух, перелетел через стену и плавно приземлился снаружи, а использованная батарея-позвонок вывалилась из экзоскелета и с шипением упала в утоптанный снег.

Не успел Кыгиты в очередной раз пожалеть, что батарея в костюме была только одна, как услышал жуткий звук, идущий откуда-то сзади... и снизу?

Сердце бешено заплясало под бубен смертельного ужаса. Кыгиты сразу догадался, кто именно явился за ним, хотя никогда раньше его не встречал.

Земля трещала, содрогаясь в агонии, как человек, пронзённый насквозь зазубренным гарпуном. Рядом со снегоходом почва треснула, с оглушительным грохотом на поверхность вырвался ледяной гейзер, и Кыгиты пришлось резко уводить машину вправо. Следующий подземный толчок оказался сильнее — юноша едва не вылетел из седла. Обдало жутким холодом, в лицо сыпануло ледяной крошкой, Кыгиты отвернулся и тут наконец наткнулся взглядом на то, что его преследовало.

Это был тыкывак — подземный демон с Полюса, верный спутник и цепной пёс вендиго. Хотя старая Тына-твал как-то рассказывала, что на самом деле всё наоборот, и тыкывак вовсе не раб, а повелитель, наделённый абсолютной властью.

Три конечности, расположенные на теле, как показалось Кыгиты, случайным образом. Две из них — те, что росли поближе к покрытой наростами морде цвета старого льда — явно были приспособлены для копания, задняя служила для толчков и прыжков. Круглые бельмастые глаза плыли рядом с мордой, отдельно от неё. Из провала на месте носа свешивался снежный вихрь, похожий на уродливый хобот. Широкий рыбий рот скалился каменными зубами.

Существо с немыслимой для его размеров скоростью ушло под землю. Там, где оно находилось только что, остался так хорошо знакомый ледяной столб.

Похоже, настало время молиться. Вот только ораветланы — у Кыгиты так и не получилось подумать «мы» - не верили в богов.

Они их просто боялись.

Земля снова затрещала. Слишком близко. Кыгиты дёрнулся, перенося свой вес вправо и наклоняя снегоход. Удар. Почти падение — охотник успел оттолкнуться от земли копьём. Править машиной пришлось одной рукой.

Вперёд — и меньше поворотов. Нужна скорость. Ветер ударил в лицо и сорвал капюшон с головы Кыгиты.

Впереди гнилыми зубами торчали скалы. Клыки тундры. А бескрайняя равнина – её огромный шершавый язык, покрытый снежной слюной.

Тундре нравится слизывать нас. Наши души пахнут рыбой и олениной.

Кыгиты выждал, пока снегоход не приблизится к расщелине между двумя скалами. Выхватил из сумки Светоч и помахал им в воздухе.

Нет, Тына-твал не права. Это всего лишь зверь. Хорошая собачка.

Атака последовала через миг после того, как острый край одной из скал прорвал Кыгиты штанину и аккуратно снял лоскут кожи с левой ноги.

Демон с грохотом врезался в камень.

Его далёкий рёв ещё долго доносился до Кыгиты. Но было уже не страшно. Тыкывак отстал.

Какое-то время Кыгиты потряхивало, и он ехал, судорожно вцепившись в руль.

Конечно, не к Кочующему городу.

Через некоторое время впереди возник купол Метеостанции. Вокруг неё из снега торчали покосившиеся шесты, флаги на которых давно истлели. Краска на стене облупилась, но ещё можно было различить древний триколор и намалёванный много позднее символ Великого Стойбища Паналыка - Толстого Песца, символ смерти, который никто так и не удосужился свести с тех пор, как легендарный полководец вместе со всем своим войском попал в бурю, сбился с пути и сгинул где-то посреди Молчаливой равнины. Ворота, конечно же, были заперты. Но рядом гостеприимно зияла дыра в стене.

Почему-то Кыгиты был уверен — здесь он будет в безопасности.

Тормозя, он резко развернул снегоход, взметнув снежный шлейф. Соскочил на снег, и, спотыкаясь, побежал к стене.

Внутри намело снега почти по пояс. Чтобы открыть дверь во внутренние помещения, Кыгиты пришлось по-собачьи раскапывать её руками. За дверью снега уже не оказалось. Как и света. Последнее обстоятельство, впрочем, большой проблемой не стало — в темноте почти сразу заработало ночное зрение костюма. Мир обрёл чёткость и окрасился в зеленоватый цвет.

«Спасибо, Сова», - подумал Кыгиты и, прихрамывая, побрёл по промёрзшему коридору. Он ничего не мог понять из многочисленных надписей на южных языках, попадавшихся по пути, и лишь иногда останавливался, разглядывая незнакомые руны, выжженные в металле, странные карты, совершенно неуместные здесь картины в массивных рамах и фотографии, с которых ему улыбались мёртвые.

Наконец он добрался до большого круглого зала, где на стене увидел огромную карту Адливуна. Очертания берегов несколько удивили его, но были всё-таки узнаваемы, особенно если добавить сушу в местах, где местность была заштрихована красным карандашом, и провести береговую линию там, где пролегал чёрный пунктир. Аккуратным типографским шрифтом посреди карты была напечатана надпись на языке южан, которую Кыгиты, несколько неожиданно для самого себя, смог прочесть.

Она гласила: «А когда умер ты?»

- Расширяешь кругозор? Похвально.

Владимир выступил из скопившейся в углу густой темноты. Одна из линз его очков полностью растаяла, и оправа теперь наполовину пустовала. Лишённый оптики глаз близоруко щурился. Второй недобро смеялся. А ещё одним глазом на Кыгиты уставилось нелепое дуло костяного пистолета в правой руке Владимира. Техношаман кивнул в сторону карты.

- Роза ветров конца света. Они что-то знали. Может, им никто не поверил. Может, они недооценили угрозу... В результате мир разрезан на части, законы физики превратились в правила с десятками исключений, а несколько тысяч человек оказались здесь - среди проснувшихся демонов.

- Вы могли бы починить ваши очки у вендиго на Ярмарке, - заметил Кыгиты.

- Думаю, ты уже понял, почему я этого не сделал. Отдай мне Светоч.

- Я не могу отдать его тебе. Он нужен...

- Ах да, - перебил его Владимир. - Это облегчит переговоры. Ко мне, дух!

Бледная, полупрозрачная тень молниеносно выскочила из компаса Кыгиты и втянулась в амулет техношамана.

Юноша почувствовал, как рушится изнутри.

- Инуиты не лишены природной смекалки. Изобрели весьма полезного духа. Разреши представить, - Владимир потряс амулетом, - тыгиса, версия 3.15. Заставляет того, в кого вселится, воровать. И прятать украденное в надёжном месте. Нетрудно понять, что место выбирал я. Вендиго чуют Светоч за многие километры. Но сюда им не войти — это место я готовил всю прошлую Ночь.

Кыгиты вспомнил руны на стенах, прищурил глаза и сжал кулаки.

- Конечно, по своей воле ты не стал бы воровать у вендиго их Светоч, - равнодушным тоном отчеканил Владимир. - Потому что ты, как и всякий дурак, склонен добровольно ставить себя на место других. И в случае вендиго ты почувствовал родство с ними: для ораветланов ты почти настолько же чужой. Я же, наоборот, предпочитаю ставить других на своё место. Впрочем, не стану пенять на дураков. Без них жить было бы скучно. И сложно, - и он протянул левую руку в кожаной перчатке.

- И всё-таки... Зачем он тебе? - Кыгиты одну за одной готовил мышцы к рывку.

- Ты был у Ледяной Границы? - вопросом на вопрос ответил южанин.

- Ты хочешь... пересечь её? Покинуть Адливун? - скрыть удивление у Кыгиты не получилось.

Техношаман просто и коротко кивнул.

- Это безумие, - бросил юноша.

- Мне решать, - покачал головой Владимир и дёрнул пальцами протянутой руки. - Моё терпение на исходе. Знаешь, я ведь хотел предложить тебе отправиться со мной – но что-то подсказывает мне, что ты не согласишься.

Прыгать вперёд было бессмысленно — Владимир предусмотрительно сохранял дистанцию. Поэтому Кыгиты молниеносно нырнул в темноту бокового коридора. Щелчок, острая кость звякнула о металл рядом с плечом. Ещё посмотрим, чья возьмёт! Кыгиты видит в темноте, он быстрее — и двигается почти бесшумно.

- Надеешься на костюм? Зря. Очень зря, - вздохнул техношаман. На секунду возникшее в его голосе сожаление казалось почти искренним.

Кыгиты услышал позади душераздирающий звук, похожий на скрип сотен гвоздей по стеклу. Техношаман призывал каких-то демонов. Из щели между переборками на Кыгиты посмотрел громадный карий глаз. Кровавые ниточки в белке, чёрная дрожащая бездна зрачка. Юноша ткнул копьём в щель и отпрыгнул в сторону.

Исситок. И, судя по всему, не один.

Кыгиты попробовал вспомнить, как хоронили его мать, обгляданную диким исситоком. Вспоминалось плохо. Было обыденно холодно. У него был насморк. Сопли и удушливый холод. Нечем дышать.

Маленький смешной Кыгиты из прошлого посмотрел на погребальное ложе, шмыгнул носом и дёрнул отца за рукав:

- Это ведь не мама, да? Мама красивая...

Тонкие веточки карликовой берёзы занимались пламенем – одна за другой.

Он уже не помнил, что тогда ответил отец.

Кыгиты побежал. Жуткое замёрзшее эхо разносило по коридорам быстрые звуки шагов и мертвенно-спокойную речь Владимира.

- У тебя есть дети? - Пауза. Слишком короткая, чтобы вместить ответ. - Конечно же, нет. Куда тебе, наивный ораветланский юноша! У тебя нет будущего, так проще. А у меня есть дочь, прекрасный маленький человечек, который никогда никому не делал ничего плохого. Ей семь лет, но самого лета она не видела никогда. Я говорю о настоящем лете, а не о месяце в Полдень, когда сходит снег и гнус высасывает людей заживо. Она никогда не пробовала хлеба. Я не могу заставить её поверить, что вмёрзший в айсберг ледокол у Зубастого Берега, в трюме которого мы живём, когда-то мог плавать. Он ведь железный, он бы утонул, - вот что она отвечает мне! Она не верит, что его сделали такие же люди, как мы.

У тебя нет и прошлого. Тебе очень просто. Ты не читал книг о старом мире, ты не знаешь, как их слова звучат в голове, день ото дня, год от года, и так всю жизнь. Ты не можешь понять, как целый народ — мой народ! - может жить одной только чужой памятью. Ведь мы были лучшими! Были сильнее, храбрее и самоотверженнее других! И только поэтому оказались здесь, на этой чёртовой льдине. Мы искали для них...

- Какая разница, что вы искали? - прошептал Кыгиты. - Вы нашли только смерть. Крупнейшее месторождение смерти в мире.

Он понял, куда и зачем гонят его исситоки, ещё до того, как оказался в разрушенной секции станции. Сквозь дыры в стене сочились лучи света. Они больно резанули по глазам, но Кыгиты был готов и предварительно зажмурился.

Владимир больше не таился. Он был за углом и приближался быстрым шагом, надеясь застать загнанного в угол и ослеплённого ярким светом противника врасплох.

Именно на это и рассчитывал Кыгиты.

Он потёр пальцем руну на древке своего копья.

Один из лучей света вдруг сместился, высветив оборванный кабель на полу. Шаги раздавались всё ближе. Другие лучи тоже начали двигаться, потом застыли. Секунду Кыгиты колебался. Как это может сработать? Если что-то не так с системой фокусировки, ему конец. И вдруг он понял.

Со всей силы он метнул копьё прямо по солнечному лучу.

Древком вперёд.

Отскок от стены был совершенно немыслимым и наверняка противоречил тем простым законам механики, о которых знали обитавшие здесь раньше южане.

Короткий вскрик утонул в тишине. Кыгиты метнулся на звук, сжимая в руке нож.

Владимир лежал посреди коридора в нелепой позе – не на боку и не на спине. Копьё пронзило его насквозь. Руки южанина судорожно подёргивались. Рядом валялись лишённые магической подпитки исситоки, бешено вращаясь на полу. Из-под кухлянки расползалось красное пятно.

- Копьё с солнечным наведением... – он говорил сипло и глухо, то и дело пуская ртом кровавые пузыри. Очевидно, копьё пробило легкое. - Ох уж эти высокие чукотские технологии... Кхе-кхе... Скажи, парень... Какой идиот сказал тебе, что ты сможешь... - он захрипел, сглотнул, медленно моргая, - ...вылечить Замерзание с помощью этой штуки?

Кыгиты твёрдо взглянул Владимиру в глаза:

- Ты лжёшь.

Владимир усмехнулся.

- Может быть... Я не знаю, парень. Никто ещё... не пробовал. Кхе, - Владимир судорожно попытался сплюнуть, но не смог. - Когда живёшь последней надеждой, так легко позабыть, что ей может жить кто-то ещё...

Усмешка навсегда застыла на его губах.

...Всё было кончено. Теперь Окко-н выживет. А может, и нет.

А вот подземный демон умрёт наверняка. Как и девушка с глазами-льдинками. И её братья и сёстры...

Когда-то мир сжался. Но как всё-таки соблазнительно сжать его ещё - до нескольких близких судеб!

Кыгиты вышел наружу, под оглушительно бледный свет солнца.

Трём фигурам в белом, преградившим ему путь, Кыгиты почти обрадовался. За их спинами, мерно покачиваясь на задней лапе, высился тыкывак. Два мутных шара глаз медленно двигались вокруг безобразной головы по вытянутым орбитам. Впереди стояла всё та же девушка. Её проклятые глаза не плакали. Они просто потеряли блеск.

«Не бей, всех их не убей!»

Зачем вы в тот раз оставили Владимира в живых?

- Пожалуйста, - сглотнув, начал юноша. - Выслушайте меня.

Кыгиты откинул капюшон и подставил лицо Ятъёл-Чьэчен, Морозу-Лисе. Почти ласковому, медленно пьющему человеческие силы и ласково, словно под руку, ведущему к смерти. Спина всё ещё болела от ударов палкой, а правая рука отказывалась слушаться. Кыгиты был рад этой боли: обычно воров изгоняли в тундру на верную смерть. Вендиго заступились за юношу на скоротечном суде. Владелец снегохода с Ярмарки, получив своё имущество назад, удовлетворился символическим наказанием. О том, как теперь на него будут смотреть соплеменники, Кыгиты старался не думать. Что более эфемерно, чем будущее? Главным сейчас было другое.

На расстоянии вытянутой руки стояла Окко-н.

Да, вендиго не солгали. Они согласились помочь ей.

Нет, они не стали даже пробовать лечить её. Замерзание действительно неизлечимо.

Они просто направили течение болезни в иное русло. Замёрзшему не страшен холод.

На Кыгиты сквозь льдинки в глазах смотрела новая вендиго. Светоч всё-таки будет греть её.

Так вот ты какая, мертворожденная любовь. Хорошо выглядишь.

Рядом стояли жители Кочующего города. Усталый и враз постаревший непонятно отчего Мэмыл, Вождь, с непонятной тревогой смотревший на Ролт-ына, Ролт-ын, не смотревший на отца, и даже безумная Вакат-Ваал. Старой Тыны-твал не было — за время отсутствия Кыгиты она успела умереть во сне. Выбивавшиеся из-под капюшонов пряди волос неряшливо трепал ветер. Лица настоящих людей светились настоящей радостью. Конечно, они радовались не тому, что Окко-н жива, может ходить и разговаривать.

Ораветланы были рады, что она, наконец, уходит.

- И всё-таки почему? - снова спросил Кыгиты. Он не мог не задать этот вопрос в двенадцатый раз.

- Ты похитил Светоч. Этому преступлению нет полного прощения. Есть только искупление. Мы не можем доверять тебе, и ты не пойдёшь с нами, - снова ответила девушка-вендиго. Она повторяла это слово в слово, терпеливая, как вьюга, поющая умирающему последнюю колыбельную. Но сейчас вдруг добавила:

- Пойми, тыгиса не изменяет человеческую сущность полностью. Просто колеблет чаши весов. Тебе с нами не по пути.

Потом она взяла в свою руку тонкие холодные пальцы Окко-н, и они стали подниматься на холм. Кыгиты молча смотрел им вслед. Он не знал, чего ждёт. Может быть, того, что Окко-н улыбнётся ему на прощание. А может быть, того, что она обернётся - и вдруг запричитает, проклянёт его до седьмого колена, закричит, что её новая жизнь хуже смерти.

Достигнув вершины холма, Окко-н и снежная девушка, имени которой Кыгиты так и не узнал, действительно обернулись, не размыкая рук. Но они молчали. И Кыгиты вдруг понял, что они не смотрят ни на него, ни на город под холмом. Они смотрели за край земли, как будто могли увидеть там Юг, таким, каким он был в легендах, тёплым и прекрасным. А через мгновение они отвернулись от него и снова двинулись вперёд, туда, где им не придётся больше ни смеяться, ни плакать.

«Ты ошибаешься», - подумал Кыгиты, сухими глазами глядя на опустевшую вершину холма. – «Нам по пути. Нам всем. Потому что Граница – в любой стороне. Там ждут все ответы. Можем ли мы найти утраченный мир? Можем ли мы найти новых себя? А ещё… Живы мы или всё-таки нет?»

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com

Крупноформатное психоделическое

Болезни воображения

Литания 1.
...Осень, мёртвые дожди...

Этот мир встретил меня дождём. Мелким, холодным и бесконечным. Таким дождь бывает только здесь. Здесь это не явление, а состояние, может, даже свойство. Он всегда приходит первым, а уже вслед за ним прибывший в Сад Бесконечности чувствует сырость воздуха в лёгких, жесткость медной плиты под собой, усталость пронизывающего ветра. Подхваченная им капля заставила дрогнуть веки, и я открыл глаза. В мертвенно-сером небе надо мной водили хоровод рогатые вороны, размытой тёмной дорожкой протянулось тело Мирового Змея. Свет излучало само небо. Солнце здесь существовало далеко не всегда.
Я приподнялся на локтях и оглядел станцию. Прилив вынес на неё только меня. Здесь это правильно. Прямоугольный бассейн, до краёв наполненный Кровью Астрала, куда больше похожей на нефть, тёмной, маслянистой, как сами людские души, обрамляли медные плиты полуметровой толщины, на одной из которых лежал я. Медь была старой, покрытой разводами, патиной и вмятинами, в которых поблёскивали лужи Крови, смешанной с дождевой водой. Посреди бассейна торчали переплетённые гофрированные трубы вен и артерий, уходившие на невообразимую, поистине внемировую высоту.
Я встал и отряхнул свою непромокаемую длиннополую курту из чёрной кожи. Расстегнул молнию, достал из кобуры револьвер. Ствол и рукоять оружия покрывали изящные фантасмагорические барельефы, посвящённые смерти. Скелет с косой и громадными голубиными крыльями, разбитые песочные часы, иссохшая девичья фигура без лица, ведущая кого-то за руку к двери, из-за которой вырывались языки пламени. Механизм сухо щёлкнул, и на меня шестью бельмами пустых патронных гнёзд уставился барабан. Я достал из кармана шесть чёрных патронов. Шесть Погибелей. Зарядил. Кто-то лишился всех шансов. Вернул барабан на место.
Вообще-то Сад Бесконечности имеет форму петли Мёбиуса, но с этой точки он казался плоским, как Форумика или Вилдика. Равнина, раскинувшаяся до горизонта во все стороны за пределами станции, заросла травой высотой по щиколотку. Клочьями над ней нависал плотный туман. Кое-где на пологих холмах чернели рощицы корявых, лишённых листвы деревьев. Уродливые мазки серо-зелёных кочек и матово-серебристых участков стоячей воды слагались в сюрреалистические картины болот. Вдалеке на фоне неба виднелись нити сосудов, подведённых к другим станциям переливания. От станции в разные стороны вели дорожки из потускневшего мрамора, заросшего, потрескавшегося, изъеденного дождями. Я ступил на одну из них и двинулся вдоль её причудливых изгибов.
Чтобы услышать музыку платформы, мне понадобилось время. И даже тогда я не сразу понял её боль. Но затем почувствовал, что рассказ гитары лишён задумчивых пауз, а плач скрипки несдержан, истеричен. Плохо дело.
Первый встреченный житель платформы показался в поле зрения минут через пятнадцать. Это был худощавый мужчина средних лет с одутловатым лицом, лишённым всякого выражения. Он брёл через туман вразвалку, покачиваясь, как корабль-призрак Лётной Гильдии на эфирных волнах. Верхушка порванного высокого цилиндра, надетого на голову человека, болталась на единственном лоскуте материи. Фрак цвета хаки, напротив, выглядел новым, хотя и насквозь промок. Человек игнорировал дорогу и ковылял прямо по траве.
Путь священен, - поприветствовал его я одной из фраз, не носивших формально никакого религиозного смысла, но тем не менее, способных начать разговор двух жителей Сада.
Если он твой собственный, - кивнул человек, немного снизив скорость, но вовсе не собираясь останавливаться или хотя бы менять направление движения.
Я ищу необычных людей. Тех, кто не уважает чужой покой.
Все обычны. Существуют лишь неосознавшие этого. А что говорить о них? Вы не отсюда, это видно. Наверняка для вас я сам кажусь странным.
Спорить не хотелось. На самом деле для жителя Сада мой собеседник был весьма банален.
Могу ли я ожидать ответа на свой вопрос?
Я не уверен. Одно известно точно — я не сознавал присутствия тех, о ком вы спрашиваете. Но видел ли я их?
Он резко прильнул к моему уху и заговорщицки прошептал:
Может, они просто были за углом? - отстранился, пожал плечами. - Извините, люблю говорить. Но не могу.
Он хихикнул и сорвался на бег.
Я кивнул.
Как и следовало ожидать, без толку. Придётся довериться чутью и своим предположениям. Я не могу задать интересующий меня вопрос чётко и конкретно — в такой постановке его здесь не поймут. И я вовсе не жалею об этом.
Играть в философию — это часть моей работы.
А пока — надо найти источник угрозы. И устранить.

***

Тянувшиеся из окрестных болот языки мха жадно лизали основания стен Восточного Особняка. Снаружи здание казалось вымершим, а желтоватые отсветы в глубине пары из пятидесяти окон — всего лишь проделками шаловливых призраков. От потрескавшейся, но всё же крепкой на вид кирпичной кладки по-странному веяло холодной угрозой и неприязнью. Тёмные скульптуры сливались с дышавшими стариной стенами, словно те абсурдные существа, которых они изображали, живы, но отступили в тень и затаились. Тонкие чёрные ветви деревьев тянулись к стальным прутьям трёхметровой ограды, как пальцы демона к душе грешника.
Я встал у высоких ворот под гранитной аркой. Поискал взглядом кнопку звонка, надавил на неё мокрым пальцем.
Дождь небрежно гладил меня по лицу. Тихо скрипела где-то наверху стрелка флюгера.
Слуга бесшумно выступил из тени в двух шагах от ворот. Годы прорезали его лицо частой сеткой морщин, но в мягких движениях чудилось что-то кошачье, как и много стотов назад. Явно поношенная одежда, состоявшая из оранжевого камзола, серых брюк и ботфорт, пребывала в идеальном порядке. Последние седые пряди волос терялись на фоне блестящей в редком оконном отсвете лысины, но были тщательно уложены и прилизаны.
Чинно и церемонно, с лицом алебастровой статуи, слуга целился в меня из кремневого ружья.
- Мне нужно увидеться с вашей хозяйкой, - ровным голосом произнёс я.
Я был знаком с хозяйкой Особняка. Она была одним из воспоминаний о прошлом, когда я ещё работал в паре с моим наставником. Мы встретили её на Вилдике — семилетнюю улыбчивую девчонку с искристыми глазами и такими милыми веснушками. Наше задание. Было утро, ещё лежала роса, а она сама прибежала к станции, посмотреть на чужих. Тогда я с сомнением посмотрел на лицо учителя. Промолчал.
Он, конечно, запомнил это. Мы взяли девочку за руки и отвели сюда, в волшебную страну, как сказал ей наставник с почти искренним восторгом.
Будучи доставленной в Сад, девочка расплакалась. Мы оттащили её подальше от станции и оставили под деревом. Она не сопротивлялась, только плакала и всё.
Вместо человеческого ребёнка всхлипывала уже скрипка, когда наставник заговорил:
Она будет жить. Именно здесь. На самом деле именно этому миру она принадлежит. Мы не делаем ошибок.
У меня всё равно останется сомнение. Что делать с ним?
То же. Жить. Это ведь, в конечном счёте, наша главная функция.
Он выполнял её до сих пор — пусть и только как часть Спируса. А тогда мне на секунду захотелось, чтобы он улыбнулся.
Так что я знал её имя. Но в Саду имя — это почти ругательство.
Слуга повозился с замком, открыл ворота, пропуская меня, и снова запер их у меня за спиной.
Следуйте за мной, - у слуги оказался совершенно неподходящий к внешности голос — звучный, чистый баритон. Мы побрели через запущенный парк ко входу в дом.
Вот так. Никаких вопросов. И это значит... К сожалению, ничего не значит, подумал я без энтузиазма.
Парк навевал жуть. Тот её подвид, что растёт из тоски. Под ногами трещали опавшие ветви и хлюпала грязь. Справа и слева пестрели застарелыми разводами ряды пустых окон. Входная дверь из тяжёлого даже на вид дерева скалилась бронзовой замочной скважиной в виде оскаленной хищной морды.
«Вас здесь не ждут», - рычала морда, таращась на меня бессмысленными бронзовыми глазами. - «Здесь живут только те, кто любит одиночество и страх. Убирайтесь».
«Если нужно, я стану таким же. Если нет, не задержусь», - мысленно ответил я.
Изнутри дом выглядел именно таким, каким я его помнил. Слишком большой и слишком пустой, населённый призрачными шумами, таящимися в глубинах громадных коридоров. Стены были увешаны портретами каких-то людей, часть из которых когда-то именовалась хозяевами этого места, часть не имела к нему никакого отношения, а часть вообще никогда не существовала. Нарисованные масляной краской пастельных тонов тонкие губы картин нервно ухмылялись. Черты лиц ежесекундно менялись в игре факельных отсветов. По коже гадюками скользили сквозняки. Казалось, что здесь ещё холоднее, чем на улице.
За окнами набирал силу шелест дождя.
Вдалеке иногда скрипели массивные дубовые двери и половицы, что-то капало, невесело трещал факел. Нёсший его слуга напряжённо сопел мне в ухо. Звуки скрипки доносились словно из-за горизонта.
Пространство Особняка вбирало в себя весь мир, и даже больше. Какая разница, что там, за стенами? Страх? Боль? Ужас? Всё это уже есть и здесь. А остальное не существует. Там, снаружи, только замкнутая сама на себя петля. Я вспомнил политические дебаты на Форумике. Судьбы мира, в которые действительно верили. Здесь любой забудет о них, забудет о прогрессе и обществе. Весь мир уже здесь, он сформирован, вылеплен в виде Особняка, и может лишь медленно стареть, дряхлея в такт ударам дождевых капель.
Их мир. Я – вне. И должен всегда это помнить.
А ещё – делать так, чтобы человек с Форумики сюда никогда не попал.
Для них самое страшное – уйти во тьму без огня и пропасть. Пропасть без крика, не оставив памяти о себе. Для меня – конец света.
Кто знает, что хуже?
На второй этаж вела громадная лестница с каменными ступенями, напоминавшими, в том числе и по габаритам, пороги на горной реке. Выше каменная река делилась на два рукава, по руслу правого из которых мы добрались до четвёртого этажа. Слуга передёрнул плечами, поправил камзол и поманил меня за собой в провал очередного коридора.
Комната Хозяйки оказалась третьей по правую сторону. За резной дверью было сумрачно. Единственный огонёк отчаянно боролся за жизнь за стеклом керосиновой лампы на небольшом круглом столике. Вокруг неё вальсировали в броуновском танце подсвеченные пламенем пылинки. Хозяйка тенью примостилась на стуле чёрного дерева с высокой спинкой, оперевшись локтями о подоконник, и смотрела сквозь туманную даль. На ней было строгое закрытое платье и изящная шляпка цвета ночи. Слуга кашлянул и беззвучно исчез за дверью. Женщина обернулась. Её лицо, по которому можно было сказать лишь то, что ей где-то за тридцать, пепельным саваном прикрывала вуаль.
- Здравствуй, даровавший мне дом, – когда она говорила, казалось, что я слышу только эхо – без голоса.
- Здравствуй, Хозяйка. Сердце бьётся, но твоя красота не тускнеет.
- Оставь эти слова тому, кому они нужны, - при этих словах пара морщинок на лице Хозяйки всё-таки исчезла. – Сердце бьётся, и всё разрушается.
- Об этом я и хотел бы поговорить, - я засунул руки в карманы.
- Не сразу. Что-то ведь случилось за это время там, вдалеке, откуда вы приходите.
- Много ли времени?
- Расскажи мне о пятнадцати последних стотах ударов Сердца.
Концептуальная война завершена.
Взаимная капитуляция?
Ты очень догадлива. Платформа Урбаника заброшена и отторгается кровеносной системой. Выжившие переселились на Вилдику. Мастер Локсли вывел новую породу мини-лжецов и хочет выставить её на большое состязание с местными политиками на Форумике. Фабрика стала экспортировать холодное оружие нового поколения — многослойная квазисталь.
Женщина задумчиво подперла щеку кулаком. Два тёмных озера глаз смотрели на меня так, будто Хозяйка пересчитывала волосы на моей голове. Кто знает, слушала она меня или нет.
- Хорошо, - Хозяйка расправила легкую складку вуали, - С чем пожаловал?
- Тебе служит один человек. Его зовут… - я поколебался, но решил исключить ошибку. Слуг в Особняке обычно не больше десяти, но всё же, - Арций.
Арций? Странный, весёлый. – Повисла пауза. Смычок скрипки замучил одну струну. - Служил. Но только во сне.
Плохо. Очень плохо.
- И как же он закончился, этот сон? - я сдержался и не стал язвить. Всё же учитель что-то вбил в мою дурную голову.
- Я не запоминаю всех деталей снов, - отрезала Хозяйка, пожимая плечами. – Ими живут в другом месте.
- Сны бывают разными… Может, припомнишь? Это важно. Арций, наверное, был пьяницей. Играл с собаками. Когда напивался, часами мог говорить – не остановишь. Хотел построить новый сарай неподалёку, кто знает, для чего, но… «Но умер», - мысленно закончил я. Как это всё-таки удобно — считать, что умершие были всего лишь снами! Можно верить в собственное бессмертие. Не нужно грустить об ушедших. Сразу решается столько проблем! Почти столько же, сколько исчезло бы, не будь любви.
- Может быть, - пожала плечами Хозяйка. - Но это всё-таки неважно. Для меня – везде. Для тебя – пусть только здесь. Но неважно. Сны одинаковы тем, что с рассветом исчезают.
- Но быть может, кто-то нарушал твой покой в последнее время? - не сдавался я.
- Вороны. Каркают, знаешь ли. Им тоскливо, а я причём? - вялая улыбка коснулась её губ.
- Что ж, боюсь, я напрасно трачу твоё время, Хозяйка.
Она промолчала. Я перестал быть маяком, к которому стремился её взгляд, тут же скользнувший в уютную пустоту за моей спиной.
В таком случае прощай... Мельхиор, - сказала она и позвонила в колокольчик. Слуга явно не уходил далеко — слишком уж быстро он вернулся. Блеснул в полумраке равнодушными глазами.
- И ты прощай, Виолетта, - бросил я, выходя.
Слуга чуть задержался в кабинете, а выйдя из него, повёл меня обратно другой дорогой под абсурдно-торжественную симфонию Платформы. Я погрузился в просчитывание оставшихся вариантов того, где мне искать нарушителя. Встреченный по дороге низкорослый сутулый человек, двигавшийся резко и быстро, как согревшийся на солнце Фабрики радужный ящер, завидев нас, метнулся куда-то в темноту. Мы свернули налево, затем дважды направо, миновали длинную галерею, уставленную горшочками с мёртвыми растениями, и оказались в прямоугольном зале, на левой стене которого висела пожелтевшая карта Сада Бесконечности. В углу карты красовалось настоящее имя этого мира — Платформа Изолатика. Хотя нет, уже не настоящее. Просто первое.
Посреди зала слуга запнулся, охнул и выставил руку, опираясь на стену с картой.
Извините, - пробормотал он. - Возраст.
Ладонь слуги лежала на Бледных Топях.
Я кивнул. Спросил:
Ваша инициатива?
Сейчас он расскажет. Он объяснит, что я к ним всем несправедлив. Что он тоже личность, а не просто говорящая декорация. Что Механики когда-то спасли, наставили на истинный путь его брата, например. А что? Брат — это версия. Теперь он благодарен, как человек. И вообще, Арция он помнит. Он не верит, что любого умершего надо считать сном. А Хозяйка — просто дура.
А меня будет мучать совесть. И хорошо.
Я — слуга, - покачал головой слуга, выпрямляясь.
Хозяйка не стала говорить мне прямо. Я не вижу причины.
Причина есть всегда. Вопрос во времени, в котором она есть. Если это будущее, то причина зовётся мечтой. Если это прошлое, то — памятью. Хозяйке нет дела до окружающего мира. Я слышал ваш разговор, и не советую делать выводы из её вопроса. С другой стороны, она вас помнит. Не знает, благодарна она вам или нет. Она сомневается, понимаете? Вы могли не заметить.
Понимаю, - снова кивнул я. - Вам есть, что добавить?
Немногое, - слуга поколебался. - Они приходили уже дважды. Бродили у ворот. Кричали, что всё неправильно. И что всё изменится.
А вы? - прищурился я.
Приказа отвечать не было.
Мы покинули зал.
Про Арция бесполезно спрашивать. И лучше не думать. Скорее всего, кадорн загрыз. Или те, кого я ищу, убили... Хотя мало ли причин? Это же смерть.
А если думать, то только так: одной угрозой меньше. Арций был слишком живым, непосредственным, открытым для Изолатики. Иными словами — он был неправильным, балансировал на грани. Ведь именно его я в первую очередь заподозрил в проблемах Платформы. Его давно пора было переселять или...
Или.
Жители Платформ имеют ценность только в целом. Строитель не должен жалеть гвозди, возводя дом. Молотком их. Молотком.
Даже самую простую мысль можно думать долго. На мой взгляд, в данном случае это даже неизбежно. Когда за спиной лязгнул замок на воротах, я вздрогнул от неожиданности.

***

К Бледным Топям от Особняка вела единственная дорога, грязная и очень древняя. Мраморные плиты сменились рядами серого кирпича, на которых проглядывали следы загадочных рисунков, стёртых неутомимыми дождями. То и дело по пути попадались элементы странной экономики Сада – небольшие мануфактуры, где делали в основном произведения искусства, огромные крестьянские наделы, по большей части совершенно неосвоенные, шахты, угольные и рудные, имевшие второй выход с другой стороны мира.
Выйдя на открытое пространство из заросшей колючими кустами ложбины, я увидел их.
Над местностью господствовал высокий холм, на вершине которого гордо высилось нечто, напоминающее дровяной сарай. Под ним, окружённый островками пугливо сбившихся в плотные рощицы деревьев, медленно раскисал под дождём полузаросший луг. На лугу под дождём горел вечный костёр. Я не раз грелся у таких. В своё время было не по себе, когда у костра сидел ещё кто-нибудь. Незнакомые друг с другом люди простирали над пламенем руки, ворошили палкой несгораемые поленья (какое же увлекательное расследование однажды было связано с их незаконным экспортом на Форумику!), и молчали каждый о своём. Впрочем, иногда говорили сами с собой. О местах, событиях и персонажах, понятных только им. Потом уже привык. Хуже всего то, что к этому всему привыкаешь.
Я сразу понял, что это они.
Слишком нормальные лица. Лица людей, у которых есть смысл жизни. Работа Мотиватора.
Музыка сфер стихла. На ветке скорченного в тяжёлой агонии дерева резко каркнул рогатый ворон. Дождь усилился. Неощутимая морось сгустилась в хлёсткие водяные жемчужины, ударила по земле с новой силой.
- Смерть слугам системы! - злой женский голос.
Люди бросились врассыпную, хлюпая мокрой глиной и вздымая каскады коричневых брызг из луж. Щеголеватый нахохленный парень, одетый во фрак, блестящий от капелек дождя кожаный цилиндр и сапоги со ржавыми шпорами, бросился бежать вверх по склону холма, сжимая в руке мушкет. Сухопарый лысеющий мужчина одним движением вытянул из-под полы плаща целый столовый набор метательных кинжалов. Тоненькая девушка в чёрном снова что-то крикнула зомбиподобному амбалу с бурными зарослями на лице. Амбал с хрустом расправил плечи под расползшимся в лоскуты, покрытым узорами плесени бежевым камзолом, придал бледному лицу зверское выражение и пошёл в лобовую, сверкая белками из-под пудовых бровей и поигрывая мясницким тесаком. Припустила зажигательная гитарная баллада.
Я пытался. Моё главное оружие — слово. Его проблема в том, что слов должно быть много и на них должно быть время.
- Подождите! Это не выход! Нам надо поговорить! Мотиватор безумен!
Они боялись. Но уже не отступят.
- Бей его!
Я кричал. В ответ засвистел кнут девушки, сбил дыхание.
Каждое слово врага – ложь. Позвольте ему говорить – и проиграете. Бейте!
Мимо, рассекая водяную завесу, просвистел кинжал. Второй я поймал на лету в паре сантиметров от сердца. С мушкетной пулей этот номер не прошёл, пришлось подставить левое предплечье. Рукав куртки наполнился кровью.
Дуло моего револьвера окуталось облачком концентрированной тьмы. Заросший детина с тесаком покачнулся и упал, сложился, как деревянная марионетка, кукловод которой разом перерезал все ниточки.
Он умер только потому, что содержимое чёрного патрона с Погибелью заставило его поверить в это. Самовнушение — великая вещь.
- Не заставляйте меня...
- Ааааааа!
Девушка подскочила ко мне. Я хорошо рассмотрел её лицо.
Правильное лицо. Без звериной ненависти, что могла бы его исказить. Ненависть была чисто человеческой, мало чем внешне отличимой от простой решимости.
Гитарные переливы застряли на одной струне. Она дёрнулась раз, другой.
Хлыст выгнулся, как тонкая чёрная радуга в сером небе. Дёрнулся, готовясь ужалить. Зелёные глаза не моргали.
Грянул выстрел, а они продолжали смотреть. Прежде, чем в них что-то успело погаснуть, девушка отлетела в грязь.
Мне почти скучно. Иногда хочется встретить достойного противника. Пусть это и глупо. Впрочем, с годами это тоже пройдёт.
Удар. Жидкая грязь набилась в нос, откуда-то из правого бока потекло что-то горячее.
Вот так номер. Засада. Да ещё и ассасин. Сбылась мечта идиота. Что ж, всё когда-то случается в первый раз.
Ассасина, в принципе, можно увидеть, несмотря на меняющую цвет кожу. Вот только тех ассасинов, чьим жертвам это удаётся, отбраковывают и перепрофилируют ещё в инкубаторе. Тренировочные жертвы, кстати, тоже выращиваются специально и обладают обострённым восприятием. Если перепрофилировать незадачливого убийцу не получается, то его перерабатывают в биомассу, на корм собратьям. Поэтому обычно они стараются.
Я в своё время тоже старался. Потому что большую часть Механиков тоже делают на Генетике, и я принадлежал к этой части. Именно поэтому после удара ассасина, который разорвал бы обычного человека пополам, я жив.
Хотя мне очень больно.
Чёрт меня дёрнул оставить Ксео дома! Хотя пора было уже, но...
Я попытался встать, на интуиции отбил новый выпад, отозвавшийся звоном во всём теле. Пистолет, кувыркаясь, отлетел в сторону.
С массовкой пора заканчивать. Очередной кинжал я сумел поймать здоровой рукой и отправил по звуку назад. Вскрика не последовало, только влажный шлепок металла, входящего в плоть.
Мушкетёр, видимо, продолжал перезаряжаться.
Следующий удар ассасина, хлёсткий и злой, пришёл откуда-то сверху. Я не был полностью готов, но сумел удержаться на ногах. Среагировал на резкое колебание воздуха на периферии поля зрения — и отразил добивание.
Не дать ему добраться до револьвера.
Земля прыгнула навстречу, кто-то обхватил за плечи. Ужом я вывернулся, направленно, с акцентом ударил локтем. Попал. Вряд ли противник получил серьёзные повреждения, но попадание дало мне лишнюю секунду. Пальцы нащупали в размокшем земляном месиве уютную рукоятку пистолета.
За что люблю свой револьвер — таких мелочей, как грязь, он не боится.
Лезвие оглушительно прошуршало по костям моего черепа. Кровь потекла по щекам. Теперь — действовать чётко. Качнул корпус в одну сторону, обманывая противника, и молниносно метнулся в другую.
Он ждал этого. А я знал, что он ждёт.
Тьма из дула расползлась неравномерно — я стрелял в упор. Конечно, нервная система ассасина модифицирована, и от Погибели он не умрёт. Но замедлится, и тогда у меня будет шанс.
Дрогнули маленькие кустики рядом, на траве стала возникать дорожка примятых участков, ведущих на вершину холма, к маленькому подсобному домику. Будучи в порядке, ассасин себе такого никогда не позволит. Противник бежал.
Я бросился вслед за ним. Перед дверью домика убийца на мгновение стал видимым, ожёг взглядом через плечо. Гладко выбритый череп, несоразмерно длинные руки и ноги, добродушные голубые глаза. Никакой одежды — собственная шкура ассасина позволяет ему не беспокоиться о терморегуляции. Через секунду он снова исчез, а дверь хлопнула будто от порыва ветра.
Мушкетёр бросил оружие и упал на колени, что-то запричитал. Раньше надо было думать. Я не хотел, но теперь не могу рисковать получить пулю в спину, пока гоняюсь за ассасином. Я выстрелил очень буднично, на ходу.
Глина предательски ехала вниз под ногами, пачкала полы и без того основательно изгвазданной куртки. Держа револьвер наизготовку в правой руке, левой я рванул дверь на себя.
Упёрся в заросли камышей. Через порог протекла тонкая струйка пахучей застоявшейся воды. Я сделал пару шагов вперёд, настороженно огляделся, ожидая нападения. С другой стороны вход в портал выглядел очень похожим — такой же покосившийся домик-полусарай. Вокруг простирались полурастворившиеся в тумане заросли осоки и камыша, вдалеке угадывались деревья-призраки. Шагах в пятидесяти от меня, посреди болота, где давно не было никаких признаков текущей воды, одиноко торчала заброшенная водяная мельница. Отвалившееся колесо глубоко увязло в трясине. Трухлявые некрашенные доски напоминали сгнившие зубы. Что-то задумчиво булькнуло в глубине. Укоризненно квакали прыгуны.
Никого.
Ноги подкосились, я рухнул на колени, сплюнул кровь. Прислонившись к дверному косяку, тупо провёл пальцами по почерневшим от влажности доскам. Сняв перчатку, приложил ладонь к затылку. Он ушёл. Всё кончено.
Обычно Мотиватор даёт другие указания. Я помню безопасника с Фабрики, который писал книгу об основных приёмах живописи. Мне пришлось три стота торчать на Когнитике, чтобы собрать доказательства для критической статьи, после прочтения которой безопасник собственноручно сжёг своё творение. Или тот парень с Вилдики, ратовавший за равные права для Мастеров и остального населения. С ним всё было проще — достаточно было показать ему тех, кого он собрался защищать. Или моё любимое задание — другой житель Фабрики, рабочий, который любил делать чучела из оставленных в общем цехе без присмотра маленьких девочек. Прикончил его с удовольствием. Но и засады на Механиков уже случались. В конце концов, тема борьбы с системой старше, чем сам Астрал-Б. Это обычный смысл жизни. А вот самый настоящий ассасин, последовавший за Мотиватором — это нечто новое. А потому — пугающее.
Голова кружилась, меня тошнило. Ещё и яд. Ну, с этим организм как- нибудь справится.
Я вернулся на холм и бросил взгляд вниз с вершины.
Девушка, получившая минутой ранее заряд Погибели в упор, стояла внизу посреди тропы и смотрела на меня.
Только этого мне и не хватало.
Голем. Чрезвычайная редкость, побочный продукт Погибели, плоская шутка из лишённого взаимного доверия разговора. Человек с хирургически удалённой душой. Способный на всё, что угодно.
Её глаза блестели по-прежнему и также не моргали. Знание изменяло их образ уже потом, но всё же изменяло. Она сделала шаг ко мне. Постояла пару секунд. И вперёд. Сначала спотыкаясь, потом ровно, приноровившись к покрывавшей склон податливой грязи.
Я сел на мокрую траву и ждал, положив руки на колени. Она поднялась и нависла надо мной, остановившись в пяти шагах. Кукла из тоненьких чёрных веточек на фоне неба.
Ну и что мне с тобой теперь делать? - спросил я.
Она молчала, слегка покачиваясь. Големы не умеют говорить.
Применять Погибель снова бесполезно. Можно по старинке свернуть ей шею. Но мне её не настолько жаль.
Не хочу.
Я встал, отряхнул полы куртки, с досадой плюнул на грязные руки, повернулся в сторону ближайшей станции, выдававшей себя пучком сосудов, и пошёл без оглядки. Мне больше нечего здесь делать.
Заиграла очередная гитарно-скрипичная мелодия, довольно бодрая. Вполне здоровая.
Дождь не оплакивал мёртвых. Он встречал кого-то другого.
Я оглянулся. Голем не отстал. Я знал это, но надеялся, что любое знание относительно. Капли дождя слезами текли по его лицу, меж сросшихся в уродливые чёрные сосульки мокрых волос. Я отвернулся.
Станция, точно такая же, как и та, на которую я прибыл. Пора домой.
Я видел множество входивших в Кровь. Все делали это по-своему. Кто-то прыгал, как в пропасть, после долгих колебаний; кто-то не мог заставить себя погрузить голову, выставлял её над тёмной гладью, и она тонула, лишь когда исчезала шея; кто-то входил медленно, растирая каплями одежду, кожу, превращая рутинный процесс в нечто среднее между извращённым стриптизом и вивисекцией. Традиции были и у опытных путешественников. Например, я первой всегда опускал в Кровь правую ногу.
Едва заметное сопротивление и противоречащее ему ощущение лёгкости. Больше ничего. Последний вдох и спокойная встреча с глубиной. Я расслабился.
Голем неуклюже упал в Кровь совсем рядом, обдав меня волной и опрокинув на спину.
Скрипка затянула реквием.
Всё вокруг расплывалось и тускнело по мере того, как растворялись мои глаза.

Предновогоднее

Подарки Дедушки Хаоса-2

Слова и море

Ты знаешь, я верил словам,
Я верил в их силу и страсть,
Они рвали меня пополам
И не давали упасть.
Только слова – как дым,
Тающий высоко.
А тем, кто их говорил,
В общем-то всё равно.
(Dolphin)

1.
Глубина

Лица на мерцающем экране сменялись с калейдоскопической быстротой. Вместо диктора новостей мелькали попеременно Будда, Гитлер и какой-то паренёк на фоне пасторального сельского пейзажа, над которым парила аляповато выведенная фломастером надпись «Это Саша». Звуковой ряд, однако, соответствовал первоначальному замыслу работников телевидения – обычные репортажи о военных успехах Святой Стражи, новых теологических версиях природы Хаоса и высоких экономических показателях. Кончался выпуск новостей не менее дежурным призывом к сдаче для всех «заблудших душ, ещё не признавших верховенство смиренных слуг Господа нашего в делах как духовных, так и мирских.»
Телевизор отбрасывал голубоватые отсветы на покрытый мусором и обрывками бумаги пол моего полуподвального убежища, которое теперь лучше называть тюрьмой – с тюрьмой легче расставаться. Клеточки на обоях стали прутьями решётки, потёртости ковра — отчаянной попыткой узника считать дни царапинами. В углах лениво пузырился надзиратель - видимая лишь мне Охранная Сущность, мой Второй Дар. Медленно иссушаемый ею мародёр, позавчера попытавший удачу не в том месте, задумчиво глядел на меня из-под подоконника. Фантомная пена Сущности стекала в рот умирающего из уголков остановившихся глаз, как брызги шампанского. Просто деталь обстановки. Я больше не даю таким, как он, ласковых имён, и не говорю с ними. Быть сумасшедшим со страниц бульварного романа тоже надоедает.
В старом дисковом телефоне на журнальном столике куда больше жизни.
Я раскрыл потрёпанную записную книжку в переплёте коричневой кожи, зашелестел грязными страницами, отыскивая горстку номеров, выживших под плотным обстрелом зачёркиваний.
Вас никогда не бывает много, настоящие друзья.
Набирая первый номер, я подумал, как же мне всё-таки не хватает привычных по прошлой жизни шумов в трубке: неровного гула, тихих щелчков, чьих-то далёких голосов… Они были среди немногого, что осталось в памяти из прошлого. Ребёнком я любил подолгу слушать их, воображая, что прикасаюсь к какой-то упускаемой взрослыми тайне; та самая нелепая привычка детства, подобная которой по глупости была в своё время у каждого и о которой молчишь всю жизнь.
Теперь, благодаря моему Шестому Дару, я дозванивался всегда. Связь стала идеальной. Этому вовсе не мешали мелкие неполадки вроде оборванного уже три года телефонного провода.
Разговоры сходили с одного конвейера, пестря потёртыми штампами. С некоторых пор мы стали ценить словесную шелуху, как ящик патронов или мешок крупы. Ведь она оставалась частью того, что теперь казалось потерянным раем. Трудно было найти тему, которая теперь ничего не значит. Но мы старались. Старались до тех пор, пока я не задавал главный вопрос.
«Что дальше?»
И предлагал идти со мной.
Тогда голоса становились настоящими.
Первый голос был вымученно-бодрым, его обладатель хотел всегда казаться к чему-то готовым.
 Знаешь, что я сделаю сегодня? Замажу кровлю. Протекает. Две недели смесь искал. Зато хорошую нашёл — Дар чей-то. Два слоя хватит. Ещё капканы надо проверить. Потом сборы. Завтра с утра на охоту, мяса заготовить надо, потом на рынок. Фортификацией надо бы заняться тоже, а то староста дома чего-то тянет. Какой-то Белый Охотник шальной половину укреплений две недели назад поломал. Ну и много ещё чего, долго объяснять. Вряд ли ты знаешь, что такое Смещение и Небопад, и почему мне срочно нужен янтарь...
Он так и не назвал меня глупцом вслух.
 И сколько ещё ты так сможешь?
 Думаю, что достаточно долго. По крайней мере я знаю свою цель. И она реальна. И ещё — пойми, у меня семья. И своими Дарами они не прокормятся.
Я не стал желать ему иногда мечтать.
Вместо второго голоса я долго слушал только хриплое дыхание с чахоточным присвистом.
 Итак, решаешь за других. Решаешь, когда им умирать, - ответил он наконец.
 Это они решают сами, - возразил я.
 Сейчас — да, а там — уже нет.
 Что это меняет?
 Согласиться — значит помочь. Помочь — значит участвовать. Участвовать — значит делить ответственность. Я не могу.
«Мораль – это прежде всего путь к бегству», - написал я пальцем на пыльной столешнице.
Третий. Не голос, но отголосок – моей памяти. Слишком такой же, каким я его помнил.
 Простите, я не могу подойти к телефону, - ответил он.
Я не нашёл ничего лучше, чем спросить:
 Почему?
 Я умер два месяца, три дня, четыре часа, пятнадцать минут и сорок секунд назад. Оставьте сообщение в душе до вашей кончины.
Тишина. Минут пятнадцать я сидел без движения, а потом заштриховал ещё один номер в записной книжке. Мой Третий Дар — знать, когда не шутят.
Да, я дозванивался всегда.
Слушать звуки четвёртого голоса было странно. Таких уже не бывает. Хотя мне ли судить об этом?
 Знаешь, мне плевать, что через несколько месяцев я могу погибнуть, - сказал он, по-старому, сонно и мирно, привычно вплоть до ставшей объектом ностальгии скуки. - Раньше я не жил, а так... Существовал. А теперь — у меня есть всё. - Голос отмеренными дозами ронял слова, как опытный гробовщик, вколачивающий гвозди в гроб агонизировавшего в моей памяти образа собеседника. - Ради этих нескольких месяцев стоило появиться на свет. Всё, о чём я мечтал. Собственный дом на острове, вечное лето за окном, богатырское здоровье, неограниченные запасы патронов... ну и мой оживший Идеал. Хорошо, что ты её не видел. Троих мне пришлось убить, ещё двое покончили с собой. Теперь я не позволяю ей ходить с открытым лицом. Мне дарят только хорошие подарки. Так будет всегда. Поверь в счастье — оно придёт. Не обижай Бога недоверием. Люди сами хотят мучаться - и получают желаемое. Вот и всё. Не надо ничего менять. Подожди — и тебе повезёт.
 Вот именно, - вздохнул я. Раньше этот голос был другим, и за его обладателя почему-то было обидно. Его расхотелось уговаривать. - Я прождал всю жизнь. Искал во всём позитив. Его легко найти — в конце концов, мне не досталось за шесть лет ни одного Отрицательного Дара. А надо было действовать. Мы не поймём друг друга. Сытый голодного не разумеет, даже если сытость и голод — всего лишь результаты самовнушения. Не зря ты ни разу не пытался со мной связаться за четыре года. Прощай.
От пятого голоса веяло чем-то зловещим. Приятного тембра, негромкий, он был мягок и обволакивал мысли плотной пеленой.
- Ты пробовал считать третьи сначала и с конца буквы в строках Новогодних Записок в обратном порядке? - вместо ответа спросил он.
- Эээээ... Нет, а...
 Попробуй!
 Я их сжигаю, - признался я.
 Вот-вот. А ведь это — код. Понимаешь? С нами говорят. Это всё — номера строк на странице Большой Химической Эциклопедии, в параграфе про энтропию! Про Хаос, понимаешь? Берём опять третьи буквы и... У меня получилось: «Ключ в с...» Это решение, слышишь?! Ключ к Хаосу! Мы сможем им управлять. И, возможно, остановить.
 Мы ведь стремимся к одному и тому же. Нам надо быть заодно, - сказал я скорее по инерции, так как заподозрил, что толку от такого напарника будет немного.
 Но мой путь может стать нашим. Знаешь, я ведь тебе первому рассказал... Никто не догадался — но это только пока. А вот твой...
 Твоим путём многие ходили в прошлом. Чего они добились? Поймали бин Ладена? Предотвратили взрыв Чернобыльской АЭС или крушение самолёта Качиньского?
 Твоим тоже. И сгинули без следа. Подумай об этом. И будь любезен — помалкивай о коде, хорошо?
Уверен, что с этими словами он рефлекторно подмигнул.
Я нервно поскрёб ногтем твёрдый пластик трубки.
Шестой и последний голос. Тихий, жалобный, дрожащий. Как и раньше. Мне всегда было тяжело разговаривать с Ней по телефону.
Тяжело чувствовать, что любимому человеку очень плохо – и знать, что он всё равно не желает твоей помощи. Знать, что ты не достоин быть даже рабом...
Когда я начал говорить, я каждый миг помнил о холоде и удушливом снеге, что горстями бросала в лицо та, самая первая ночь. Мой первый главный путь, путь к Её дому. Страшные глаза пахнущих дешёвым весельем и пьяной тоской толп. Гибель брата, которому подарили, как я позже узнал из странным образом уцелевшей записки, маленький кусочек Солнца. Она меня почти не задержала. Шоссе, выжженное светом бесчисленных фар и фонарей, как комната напуганного темнотой ребёнка, превращённое в громадный театр теней обезумевших водителей, метавшихся из ниоткуда в никуда. Растерянность, жалость, страх и сомнения, миновавшие меня. Первый Дар, телекинез, разбросавший перекрывшие путь автомобили и людей, как пустые спичечные коробки, и с тех пор отказавший. Сбитое дыхание, сопли на морозе и глупое препятствие у самого дома — ошалевшая от происходящего дворняга. Удары, укусы, кровь и досада. Тяжёлая дверь, размозжившая псу большую лохматую голову.
Ещё одна дверь, ответившая на звонки, крики и стук только назойливой мыслью: «Хорош из меня герой». Ушедшие силы, опустившие меня на лестничную площадку и почти заглушившие Её тихую просьбу уйти.
Вопросы, как всегда, оставшиеся без ответов.
Наши редкие встречи в дальнейшем, когда Она брала нужные Ей вещи и торопилась уйти.
Я об этом помнил. И сделал всё, чтобы теперь всё сложилось иначе.
Никогда в жизни я не был так красноречив. Ни до, ни после. Мне не повторить этих слов. В эту речь было вложено всё: логика, о прочности построений которой я и не подозревал, эмоции, обуревавшие меня многие годы, игра слов, способная заворожить любого поэта... Иной раз, обдумывая прошедший спор, в котором не удалось одержать победу, подыскиваешь новые, кажется, более удачные формулировки и хлёсткие фразы. Здесь в бой было брошено всё без остатка.
Несколько секунд Она молчала.
- Не надо.
Знакомый ответ.
- Что ж, прощай. Прости меня.
- За что? – слова, пришедшие сквозь время из уст вымотанной на работе матери, вопрошавшей нерадивого сына, за что он получил очередную двойку.
- За то, что я был. И ещё – спасибо. За то, что ты есть.
Короткие гудки и суетливый шелест тараканьих лапок по стенам.
Самые безразличные выжили. А тех, кто не послал привязанности и идеи к чертям, давно уничтожил их собственный мир.
Я разучился об этом жалеть.
Поэтому мой рюкзак давно был собран и терпеливо ждал у двери. Взвалив его на плечи и взяв в руки автомат, я на мгновение задумался.
Использовать Пятый Дар, оставляя себе запасной вариант? Признать их правду, правду голосов прошлого? Исчезнуть красиво, устроив пожар? Испугаться её?
Нет. Главное – просто уйти. Я отмотал свой срок.

Часть 2.

Волны

Унылые даже в бешенстве,
Хохочущие на похоронах,
Живут, как уже повешенные
На вбитых в небо столбах.
(Dolphin)

Я осторожно резанул улицу взглядом из-за ржавой дверной створки.
Уличный свет вонял ранней весной, будто мокрой псиной. Это время года всегда нагоняет на меня непроходимую слепую тоску. В череде одинаковых дней с бьющейся в лихорадке погодой заключено лишь торжество абсолютной, всепоглощающей смерти. Году плевать на выдуманный нами календарь, он рождается вовсе не в январе, и даже пришествие Хаоса этого не изменило. Год похож на человека – хотя отсчёт кругов по орбите начался задолго до нас и завершится, наверное, много позже смерти последнего Homo sapiens, наверное, уже близкой, и потому правильнее было бы сказать наоборот. Полные цветов и жаркого солнечного огня детство и юность, медленное угасание осенней зрелости, и, наконец, время зимних сказок седовласого старца, пытающегося скрыть немощь тела и разума вуалью снежной мудрости.
Весна убивает ледяную иллюзию и срывает с уродливого трупа погребальный саван. Воздух наполняет смрад разложения, и неизбежно пробивающаяся наверх к бледному свету новая жизнь есть ничто иное, как рой трупных мух, пожирающих останки старого года. Майские цветы вырастают на его могиле, а люди сразу же предают её забвению вместе с выброшенным в помойное ведро увядшим букетом, оплаченным фальшивой улыбкой.
Снаружи было пустынно. Лишь у первого подъезда по проталине неработающей теплотрассы важно бродили безголовые воробьи. Закутанный в истрёпанную, ощетинившуюся набивкой телогрейку Трифоныч, сидя рядом на корточках, пытался их накормить. Беззубый рот старика скалился в улыбке, а в прозрачных глазах стояли слёзы. Тушки спорадически дёргались, совершая тщетные клевательные движения над рассыпанной крупой.
Убивать птиц, а затем воскрешать их? Каждый сходит с ума по-своему. Я поприветствовал соседа и, как у нас заведено, спросил:
- Как дочь?
- Растёт, что ей сделается. Поливай только вовремя, да удобряй… Неделю назад зацвела, - в голосе Трифоныча слышалась неподдельная гордость.
Я кивнул и захлюпал грязным снегом вдоль по улице, которая когда-то называлась Октябрьской.
Знакомые, почти родные места. Здесь я позволял себе двигаться прогулочными перебежками, расслабленно озираясь и небрежно поводя из стороны в сторону стволом «калаша». Свой беспорядок, сродни тому, что возникал когда-то на моём рабочем месте. Здесь тоже боишься, но, по крайней мере, знаешь, чего.
Как правило.
Вокруг меня были неподходящие друг к другу кусочки психоделической мозаики. Над городом устало бродили свинцовые тучи. Время от времени парящие на огромной высоте массы металла сталкивались, оглашая округу грохотом и сдавленным скрежетом. Топорщившиеся ежами из сваренных балок, окружённые дебрями колючей проволоки и холмами мешков с песком, жилые дома перемежались развалинами и заросшими пустырями. Соседний с моим восемнадцатый дом укутывали неряшливые лоскуты громадной паутины, оборванные края которых трепал загнанный в ущелья тесных улиц и оттого еще более злой ветер. Десятый привычно горел бездымным чёрным пламенем. Из-за амбразур, в которые были превращены заложенные кирпичом окна, обжигали настороженные, а иногда и хищные чужие взгляды. Каждый обитаемый дом являл собой крепость, защищенную как пулемётными гнёздами и минными полями, так и Дарами его обитателей. Над полуразрушенным тринадцатым лилово мерцал купол какого-то защитного поля, перед пятнадцатым прохаживался взад-вперёд, охраняя вход в подъезд, Жорик — бывший электрик, а ныне — семиметровая тварь цвета свежего гудрона с семью лапами и почти праздничным набором кинжаловидных зубов. Жорик сохранял рассудок (в противном случае гетто Отрицательных Даров стало бы для него наилучшим исходом) и даже чувство юмора, находя некоторое утешение в том, что неведомые силы больше не воспринимали его как человека и не дарили Подарков. Я помахал ему рукой, но подходить всё же не стал. Соседние руины, казалось, поглядывали на неприступные с виду цитадели района Положительных Даров с грустной иронией, зная, что это не больше, чем карточные домики, и несмотря на все меры предосторожности, индивидуальные убежища и прочее, часть жилых домов скоро пополнит их щербатые ряды. Даже в самых благополучных домах есть комнаты-призраки, карцеры или тайники для родственников и друзей жителей с Отрицательными Дарами, а в воздухе витает угроза побочных эффектов Даров Положительных.
Я миновал вросшую в тротуар массивную бетонную плиту братской могилы, одну из тысяч, разбросанных по всему городу. Из похороненных здесь на ум приходил только бесноватый татарин Марат, погибший в первый же год. Мелькнуло, что здесь можно бы поставить памятник той гордости, с которой он когда-то показывал мне свой склад на случай Того самого дня, и приговаривал: «Смейся-смейся. А я выживу...»
Октябрьскую пересекали другие улицы: Комсомольская, где сейчас царила полночь, Первомайская, оплавленные дома которой напоминали громадные полусъеденные торты с неудавшегося праздника, улица Ленина, превращённая в паноптикум уродств и мутаций, Красноармейская, где время шло в несколько раз быстрее...
Наконец путь преградило шоссе. Движение было не слишком плотным – далеко не все транспортные средства могли ездить без горючего или на доступных материалах. Мимо поскрипывал Т-80 с эмблемой Cannabis на борту. В соревновании двух машин без водителей обшарпанная «девятка» обгоняла «икс пятый» БМВ. Сквозь них пронеслось что-то стремительное, размыто-зелёное. Глазами я поискал пешеходный портал, который нашёлся удивительно быстро. Не теряя времени, я прошёл сквозь белое сияние на другую сторону улицы.
Отсюда уже недалеко до Советского.
Нельзя сказать, что Советский район был чересчур ухоженным. Облупившаяся краска болотного цвета на стенах, потрескавшийся асфальт, неспособный окончательно похоронить упрямые травинки, блестящий на солнце бисер битого стекла и шуршащее дыхание полога гнилых листьев до Хаоса могли бы вызвать у обитателя помпезной новостройки лишь презрительную гримасу, но теперь…
Я знал, кому подарили это место. Обычная тётка лет под пятьдесят, работавшая учительницей в тринадцатой школе. Давно осознавшая, что не способна ни на что, кроме как вкалывать на опостылевшей работе за нищенский оклад. Сделавшая своей религией мыльные оперы и старые журналы кроссвордов. Слишком глупая и ленивая, чтобы что-то менять в тридцать лет, и слишком амбициозная, чтобы смириться с заслуженной участью в сорок пять. Быстро и квалифицированно отыскавшая виновных – конечно же, «наверху». А поскольку более бесчеловечно и гуманно, чем серая власть, существовавшая до Хаоса, выглядела нарисованная радио «Свобода» и программами лощеных аналитиков Первого канала власть советская, то именно её Зоя Борисовна назначила ответственной за все свои невзгоды. Тогда очередной раз поливать мертвецов помоями только поощрялось.
Словом, полученный этой женщиной на второй год Хаоса подарок был очередным примером его иронии.
Ей предоставили возможность «вернуться в детство, погрузиться в навевающую ностальгию атмосферу ушедшей великой эпохи». На практике для ближайших трёх кварталов это означало превращение многоэтажек в хрущобы, развалин «Пятёрочки» в новенькое здание с гордой вывеской «Универмаг», появлении на маленькой площади перед ним памятника Ленину и других мелочах вроде смены паспортов всех жителей на почти забытые серпасто-молоткастые.
А ещё здесь не было Хаоса. Ни Даров, ни Записок жители не получали. Даже подаренные в других местах способности здесь не работали.
Вокруг Советского располагалось то, что жившие поблизости назвали Полосой Хроники. Меня окружили чёрно-бледные слепки людей, поступков и вешей. Изображения наслаивались друг на друга, сплетались, заполоняя улицы сплошным туманом частей смешавшихся тел. Я боялся всматриваться в детали, дорожа изношенным рассудком. Но даже против воли в глаза бросались космы надежды и облака ненависти, заполонивших город тогда, когда свойство района сдерживать Хаос стало очевидным. Попадалась и пелена отчаяния, возникшая с осознанием того, что район убивает всех, кто в нём не прописан, ровно через неделю пребывания в нём. Перекошенные лица, ружейные залпы, тянущиеся куда-то руки, огонь и дым.
Жители Советского дорого заплатили за чужой самообман. Но выстояли.
Безымянная улица под ногами медленно заворачивала вправо. Впереди сквозь дымку прошлого уже проглядывали очертания заставы Советского, где вяло шевелились серые, почти неотличимые от порождений Полосы милиционеры. По левую руку тянулась глухая бетонная стена, слишком высокая для того, чтобы быть построенной людьми. Когда она исчезла, я вовсе не удивился, а лишь нырнул поглубже в хоровод видений.
И сделал это не зря.
Атака готовилась давно. Из того, что я слышал о не-всегда-улицах, выходило, что Солдаты Святой Стражи провели в небытии не меньше недели. По всплывшей в мир проезжей части они шли колонной по двое. Солнце жидким огнём растекалось по бронепластинам «Воронов», остроносые стальные намордники полностью скрывали лица. Возглавлявший колонну нёс огромный стальной крест с косой планкой внизу.
Я никогда не запомнил бы пулей мелькнувшие в выпуске новостей редкие седины и пустые глаза «изобретателя» «Ворона». Стоит ли упоминать, что чертежи ему подарили. Вот только уже два года я видел его во сне. Каждую ночь.
Как и вся страна. А может, и весь мир. Один размытый кадр на всех вытеснил полёты, кошмары и откровенные фантазии.
Я усмехнулся. Со стороны это больше напоминало звериный оскал, впрочем, мне было всё равно. Поводов для радости у меня давно уже не осталось. Не смог я жить, как другие. Не смог радоваться тому, что пережил очередной Новый Год, запасся человечиной или разжился обоймой.
Вот только моя улыбка не пожелала умирать вместе с радостью. Она жила сама по себе, приходя и уходя без видимых причин, следуя за мыслями о давно потерянном и забытом. Когда я в очередной раз подолгу сижу в одиночестве – неважно, в засаде или просто в любимом кресле – рано или поздно мои плечи начинают трястись, уголки губ разъезжаются в стороны, а потом из горла вырываются предательские сдавленные смешки, похожие на бульканье тонущего ныряльщика. Эта привычка не раз приводила меня на грань гибели, но изжить её пока не выходило.
Закованная в броню лавина растекалась, обходя заставу с флангов. Меня будто не замечали.
Никто не предлагал жителям Советского сдаться. Невозможность использовать против милиционеров Дары никак не ограничивала применение обычного оружия. Под зычный рёв: «Бей нехристей!» на баррикады обрушился свинцовый дождь. Сервоприводы «Воронов» играючи удерживали на весу тяжеленные «Корды», превращая костоломную отдачу в мелкую дрожь.
На Руси всегда предпочитали бороться не с причинами недовольства, а с самими недовольными.
С баррикад ответили бессильным стрёкотом АКСов, окутавших «Вороны» гирляндами искорок. Одинокий выстрел из гранатомёта взметнул облако пыли и пороховых газов на месте одного из атакующих. Когда через пару секунд он появился из дыма целым и невредимым, милиционеры попытались начать отход.
Не мне судить их. Не мне – и не судить.
Реальность между заставой и бронированным строем треснула, разбиваемая моим Четвёртым Даром. Бесчисленные трассы пуль потерялись на новосотворённом краю света. Второй разлом отделил церковников от меня.
Я не помогаю. Советские — не друзья мне. Всего лишь даю шанс тем, кого меньше, кто слабее, и не пытался в своё время сжечь меня на костре. Мне всё равно, используют ли его. Просто надо было что-то здесь сделать. Напоследок.
Бежалось легко, как в хорошем сне. Кирпичное крошево не скользило и не осыпалось, арматурные корни услужливо пружинили под ногами, ветер дул в спину, как нерешительному самоубийце, балансирующему на карнизе загаженной голубями крыши. Улицы, казалось, с тихим вздохом облегчения окончательно вымерли — вокруг не было ни души. Почти успев понадеяться на то, что Стража меня потеряла, я ощутил Пресвятого.
Именно ощутил. Сложно увидеть слова вдруг оживших слухов, боль времени, бесцветность измерений, форму вероятностей, почти чистый Хаос. Почти — потому что у этого есть сознание и оно подчиняется Страже.
По идее, в этот момент мне полагалось умереть.
Улицу охватило что-то чужеродное логике настолько же, насколько когда-то предновогодний грипп был чужероден моим планам. Я замахал руками перед собой, вышивая пальцами паутину сломанной реальности. К сожалению, толку от этого было немного, так как у противника не имелось строго выраженных координат в пространстве. Не-лапа-не-щупальце-не-лезвие-не-что-либо потянулось ко мне через толщу мироздания, и от него нельзя было спрятаться, убежать или сражаться с ним. За миллисекунду у меня перед глазами мелькнуло посланное Пресвятым наиболее вероятное будущее — я со стороны смотрел на своё хуже-чем-искалеченное тело...
Я больше не успевал размышлять. Осталось только одно направление. К моей далёкой цели. Сквозь. Будет возможность — бить. Я рванулся...
Бить не пришлось. Пресвятой исчез, снова стал лишённым всякой логики мифом, в который совсем не верилось. И действительно — как этим вообще можно управлять? Почему, если это всё же возможно, они не захватили весь мир? Почему оно меня отпустило? Бред, полный бред...
Я остановился и перевёл сбитое дыхание только через полчаса, на почти лишённом домов холме. На губах ещё оставался пресно-горький привкус близкой смерти.
В здании слева от меня, скомканном, как клочок бумаги, я узнал бывшую типографию.
Справа исполинской ёлочной игрушкой высился Кристальный Дворец. Когда-то это был клуб совсем не для таких, как я. В своё время я убедился в этом, разглядывая женское лицо, смотревшее на меня сквозь полуметровый слой чистейшего кварца. Она не успела испугаться. В безразлично-спокойные черты навсегда въелась пошлая роскошь. Наверное, предложи ей кто-нибудь при жизни такое погребение, она хорошо бы за него заплатила.
А впереди город был тяжело ранен зазубриной береговой линии, оторвавшей добрую его треть.
Передо мной раскинулось Море.

3.

Брызги

И ты восстанешь, превзойдя,
И вспомнишь всё, что знал,
И засмеёшься, как дитя,
И разобьёшь кристалл.
(Оргия Праведников)

Опять вспомнилось детство. Усмешка отца и смешанное с ужасом отвращение матери, мельком увидевших, как я превращаю в фарш очередного монстра на экране старенького ноутбука. В нарисованных подземельях, населённых демонами из папье-маше, кровавые фонтаны воспринимались легко и непринуждённо.
Здесь всё было иначе.
Никак не получалось забыть, чья именно кровь заменяла воду в одночасье возникшем два года назад Море.
Тошнотворный запах валил с ног. Предусмотрительно надетый противогаз спасал лишь отчасти. Сквозь покрытые слоем жирных отпечатков, исцарапанные стёкла я разглядывал панораму асфальтового обрыва, дрожавшую от пьяной кровью мошкары. Насекомых можно было не опасаться — пищи им хватало. Комариная метель, тем не менее, затрудняла обзор, и я с трудом высмотрел подходящий корабль.
Корабли были частью Моря и появились вместе с ним. У берега качались на волнах десятки катеров, буксиров, барж и несколько более крупных судов. Я направился к гибриду речного трамвайчика и теплохода, услужливо перекинувшему на берег трап. За расцвеченной ржавыми потёками дверью вонь и комары мгновенно исчезли, сдавшись, как когда-то это сделала нищая фантазия неведомых авторов типового корабельного интерьера. Через пару коридоров со слегка ободранной обивкой, стилизованной под тёмное дерево, исчезающе лёгкий скрип стальных ступенек привёл меня на освещённый косыми лучами усталого солнца капитанский мостик. Я окунулся в запах мандаринов и свежей хвои. Это помещение было храмом — очевидно, тайным святилищем сектантов Церкви Деда Мороза, укрытым от глаз Святой Стражи там, где его вряд ли стали бы искать. Стены были сплошь оклеены тысячами новогодних Записок. Стыдливо блестела битыми игрушками маленькая живая ёлочка во внушительном кадке. Перед алтарём, роль которого играл древний ламповый телевизор, громоздились предметы культа: кулинарная книга, сборник афоризмов из «Иронии судьбы», хлопушки, настоящая китайская пиротехника и те самые гниловатые мандарины.
Я встал за штурвал и закрыл глаза.
Мир, угадывавшийся за широкими окнами, покрытыми слоем насекомых, качнулся и поплыл назад. Всё было очень просто. Силы воли было более чем достаточно, чтобы управлять этим кораблём. Я не открывал глаз, превращая город позади в долгий кошмарный сон.
Видите, еретики? Вы ошиблись в выборе. Вас оставил не только ваш бог, но даже его храм.
Капельки секунд и ручейки минут потекли в болота часов. Только вперёд, за неровный, будто бы кипящий горизонт. Туда, где меня нет. Там не лучше, там иначе. Наверняка.
Впервые за все эти годы впереди у меня была иная цель, кроме продолжения существования. Реализуемое стремление, направленное вовне.
Цель приходила только сейчас. Точно также когда-то невообразимо давно во мне поселялась любовь к Ней — обстоятельно, не торопясь, навсегда.
Окончательное сознание обернулось ударом, бросившим меня на штурвал с протяжным металлически-каменным лязгом. Придя в себя, я прошёл вперед и выглянул в окно. Корбаль глубоко врезался в асфальтовый остров. Которого — я уверен — раньше здесь не было. А металл мостика вдруг покрылся слоем ржавчины и угрожающе загудел.
Мозаика психоделических образов вдруг начала складываться сама собой. Элементы её текли, видоизменялись, разворачивались в четвёртом измерении и вдруг становились частями целого. Хаос отступал.
Волосы трепал протухший морской ветер. Я не спеша спустился по якорной цепи на асфальт и пошёл к своей — пусть и недостижимой теперь, но никуда не исчезнувшей — Цели. Остров ширился передо мной, море в панике бежало, больная реальность приходила в норму. Как и в том переулке, когда Пресвятой — порождение Хаоса - отступил. Для этого — понимание пришло в своей обычной, развязной манере, без стука, вдруг, - нужны были лишь Цель и неоконченное Дело. Просто в нынешнем мире их почти ни у кого не было.
Получилось бы у меня выжить, если бы я не был один?
Мне кажется, у кого-то получилось.
Этот кто-то стал Патриархом. Жаль, что он никому не поможет. Задача Церкви во все времена – не делать людям лучше, а объяснять, почему им плохо.
«Бог есть только тогда, когда в него веришь», - говорили мне в прошлой жизни тусклые голоса и буквы пожелтевших страниц, считавшие себя вправе учить. Но, может быть, всё наоборот?
Может, той высшей сущности, которая определяет твоё бытие, нет только тогда, когда веришь в себя? Когда не боишься на время сойти с ума в спятившем мире? Когда принимаешь жестокость не как Его промысел, а как жестокость?
Иллюзии – коварные твари, вскормленные детской беспечностью. Всю жизнь давишь их кованым сапогом скептицизма, режешь ржавыми тесаками чужого опыта, и они делают вид, что исчезли. Вот только стоит жизни чуть ослабить хватку, решив поиграть со своей жертвой, как кот с мышью, и они тут же возвращаются.
Как наяву, я увидел спасённые мной толпы, восставшие из пепла города и даже странную, совсем незнакомую улыбку на Её лице…
Нога должна была ступить в пропасть, но остановилась в последний момент.
Чудо кончилось.
Я опустился на асфальт, повёл по нему пальцем, следуя ажурному узору раздавленных сигарет. Пощупал воздух над обрывом и встал.
Моё Дело стало Мечтой. Как и раньше, всё не так, как должно быть. Ещё одна неистребимая привычка с обложки старого журнала мод.
Считать себя особенным – проще всего. Никто меня не понимает, а вот я… А что я? Тоже выжил там, где выживали лишь самые безразличные. Все те, кому на самом деле было не всё равно, давно погибли. Почему я отправился в путь именно сегодня? Нет, вовсе не потому, что ждал, пока сойдёт Хищный Снег и улягутся в летнюю спячку Белые Охотники… Просто завтра я наверняка придумал бы причину, по которой идти не стоило бы.
И ещё… Не будь идея моей, выстраданной, а чьей-нибудь ещё? Согласился бы я стать ведомым?
Я закрыл глаза и призвал Пятый Дар.
Выбрать сразу две судьбы.
Веки сомкнулись, стараясь сдержать рвущиеся наружу злые слёзы. «Пусть он пойдёт вперёд. Пусть вберёт в себя всё хорошее, если оно когда-то во мне было. Держи, я протяну тебе ладони, в которых уместятся и решимость, и воля, и надежда, и вера… Ты дойдёшь, а я…»
- Нет, - ответил омерзительный, гнусавый голос, в котором я никогда не признал бы свой. – Я не смогу сделать то, чего не можешь ты. Я не хуже и не лучше тебя.
- Значит, это конец, - выдавил я.
- Конец был давным-давно, - резонно заметил я же. – Тебе нравится это слово, не так ли? Давай поищем синонимы. Конец, тупик, стена до неба, пропасть без дна. Нравится?
- Нет.
- Вот и мне – нет. Я давно понял, откуда пришёл Хаос. Не важно, что думают другие.
- Всё начало рушиться тогда, когда мы отделили образы и понятия от чего-то, что составляло их основу. Всё вокруг стало абстракцией. Помнишь, как всё начиналось?
- Да. Главное – не Подарок, главное – Внимание. Традиции, потерявшие Истоки, Ложь, ставшая обязательной настолько, что на ней нарастали новые слои Лжи. Символы и понятия, вышедшие из-под контроля. Живущие самостоятельной жизнью Слова. Творчество, Власть, Знание…
- Решимость, Воля, Надежда, Вера, - закончил я. – Слова и категории, утратившие смысл. Поэтому я и потерпел поражение.
- Это не тот противник, против которого можно сражаться его же оружием, - кивнул я же. – Не надо вопросов и ответов. Не надо слов.
…Мы обошлись без них, когда одновременно разбили телами чёрную гладь и поплыли вперёд. Каждым взмахом руки я бил по разжиревшим от поклонения, слюнявым физиономиям понятий, отнявшим наше. Что наше? Не важно. Ему нельзя давать имя.
А мозаику я просто смахнул со стола.
Власть, о вреде которой говорили слишком много те, кто её никогда не имел. Вот тебе!
Свобода, пропахшая потом добывших её для других рабов, пропитанная сладковатым ароматом кокаина. Получай!
Любовь… Перебьёшься. Умрёшь сама. Это - твоё любимое занятие.
Под ударами грязный хрусталь ткани мира трескался и осыпался осколками. Четвёртый Дар был просто дешёвой бутафорией в сравнении с этим. Я не замечал, как на поверхность моря посыпалось конфетти из знакомых клочков бумаги. Новогодние Записки мгновенно размокали, а кровь смывала когда-то заветные или роковые буквы. Мне тоже было всё равно. Но совсем не так, как призракам из моей записной книжки.
Я совсем не боялся устать. Усталость уже в прошлом. Как и само Прошлое. А мне ещё так многое нужно убить…
Жизнь, Смерть, а особенно - Хаос.
Ведь всё это так скучно!

Февраль 2008-август 2010 г.

Рассказ "Подарки Дедушки Хаоса: Простые Решения", ч.2

- Скажи всем, - тем же тоном произнес полковник. – Я знаю. В позапрошлый раз я научился видеть чужими глазами. Пока я еще не решил, что делать, и твои слова могут повлиять на мое решение.
- Хех, а я думал, что это будет что-нибудь постыдное, - осклабился Арсений.
Полковник не отреагировал.
- Это только для меня. Где ваши записки, я не знаю, - Геннадий еще сомневался в правдивости слов старого вояки. Это могла быть и провокация. Стоило попытаться потянуть время.
- Хорошо, я сам скажу. Из нас живым отсюда выйдет только один… или одна. До чего мы докатились… Здесь нет ничего и никого, кроме нас, а мы еще пытаемся что-то скрыть… Покажи им, - приказал полковник, профессионально повышая голос.
Гена сдался. Арсений и Юлия подошли поближе, и он молча показал им записку.
Несколько минут все молчали. Затем Арсений снял очки и принялся протирать их краем помятой футболки:
- Итак, мы имеем два выхода. Убить или умереть. Причем один из них заведомо неприемлем. По крайней мере, для меня, - он снова нацепил очки на нос. – Что из этого следует?
- Что я в дрова пьян и поэтому пока очень добрый, - пробурчал полковник.
- Что надо искать третий выход! – в свою очередь проигнорировав Федора Павловича, констатировал Арсений, глубокомысленно подняв вверх указательный палец.
- Какой? Хочешь перехитрить сам не знаешь кого? – голос Каменцева сорвался. Он подошел к тихонько всхлипывавшей Юлии и положил руки ей на тонкие плечи.
- Во-первых, надо поискать выход из комнаты, - серьезно произнес студент.
- Валяй, - Гена не шелохнулся. Впрочем, как и Арсений. Видимо, он мало верил в собственные слова.
- Во-вторых, ситуация очень странная, - продолжил Мезин. – Я знаю сотни историй о самых невероятных подарках. Но мне никогда не доводилось слышать про общие подарки на несколько человек, также как и не припоминаю историй о двойном подарке.
- Все когда-то случается впервые, - философски заметил Федор Палыч. Покачав головой, полковник начал медленно обходить комнату и простукивать стены и пол костяшками пальцев в поисках пустот. Впрочем, он всегда терпеть не мог сидеть, сложа руки, и пытался скорее успокоить совесть.
- Конечно. Но нарушение правил налицо. И это настораживает.
- Ага, записку подбросил один из нас, а комната нам чудится, потому что я всех опоил чем-то галлюциногенным, - с сарказмом заметил Гена. – Только я не очень понимаю, кому это нужно.
- Нашим врагам. Это могло быть их желание.
- И что это меняет?
- То, что мы могли получить сверхспособности, о которых не знаем, потому что записки с их описаниями лежат в твоей квартире.
- Я ничего не чувствую в себе, - нахмурился Гена.
- Это наш шанс, и его не стоит упускать, - покачал головой полковник.
Должно быть, со стороны следующие полчаса они выглядели ужасно глупо. Юлия сидела в углу, привалившись к стене и закрыв покрасневшие от слез глаза, Арсений и Геннадий пытались изобразить подобие медитации, а полковник продолжал стучать по серому пластику. На лбу военного от напряжения вздулись вены, лицо приобрело какой-то вареный оттенок.
- Пусто, - задумчиво сказал Каменцев.
- Ничего, - отозвалась Юлия.
- Ну что ж, - интонация Арсения была далека от панической или усталой. – Эта гипотеза отпадает. – Разве что… Полковник?
- Я бы сказал, - огрызнулся Федор Палыч.
- Предположим, что все это – лишь эксперимент, - студент увлеченно начал излагать новую теорию. – Как поведут себя четыре человеческих индивидуума в критических условиях? Станут ли убийцами? Впрочем, я всегда могу ошибиться, - легко согласился Арсений с невысказанным замечанием. – Кто-то же ведь пишет записки…
- Скорее, ты просто играешь выводами, - заметил полковник. – Гена, подсади меня, надо потолок проверить.
Каменцев молча повиновался. Полковник оказался гораздо легче, чем он думал.
- Хорошо, господа Всемогущие, мы все поняли и разгадали ваш мудрый план! – крикнул он. – Мы не какие-нибудь твари, руководствующиеся одними инстинктами, мы умеем любить и сострадать!
- Хватит паясничать! Вы же взрослый человек! – возмутился Арсений. – Мы должны доказать все делом!
- Как? – полковник глянул на студента сверху вниз. – Умерев от голода?
- Возможно, следует подождать, и нам…
- Во сне принесут пищу? Сомневаюсь. Гена, чуть левее.
- А может, вообще это всего лишь иллюзия! – Мезин распалился и был готов на все, чтобы остаться в этой перепалке победителем. – Нам надо просто в это поверить.
- Все, опускай, - велел полковник после того, как очередной серый квадрат отозвался на удар также, как и сотни его близнецов.
- Ну не может сверхразум не оставлять нам другого выхода!
- Почему именно сверх? – хмуро спросил Каменцев. – А не псевдо или вообще недо?
- Я сплю, ущипните меня, - полковник продолжал сочиться сарказмом, наглядно опровергая распространенное мнение об отсутствии этого качества у людей его профессии. – Сеня, думаешь, я в это верю? В этих пришельцев, мать их? Извини, мне не нужен лишний адреналин в крови, в отличии от тебя. Я еще в Афгане кровь проливал, не говоря уж о последнем времени. Мне покой нужен.
- Точно, покой этой могильной камеры, - Арсений обвел рукой комнату.
Полковник выматерился так, что Геннадий похолодел.
- Успокойтесь, Арсений Петрович, - попытался он разрядить обстановку, обращаясь к студенту особенно вежливо.
- Нам надо подождать, - отрезал Мезин. – Если ничего больше не работает… Они же могут ждать чего угодно. Может, хотят посмотреть, как мы будем мочиться в углу!
- Надо сделать выбор. И все, - полковник вложил все оставшееся терпение в свой голос, чтобы сохранить его спокойным. – У нас… Каламбурчик. – Лицо полковника исказила жуткая усмешка. - У нас нет выбора – нам придется делать выбор… - с этими словами он достал из нагрудного кармана формы связку зубочисток. – Надо тянуть жребий.
- Ты, - Арсений снял очки и сжал их в дрожащей руке так, что одно из стекол вылетело и звякнуло по полу. – У тебя аллергия на мысли?
- Замолчи, - прорычал полковник, убирая зубочистки обратно в карман мундира.
- Тебе хорошо, убийца? Ты играешь чужими жизнями, как шахматными фигурами, ловишь от этого кайф? Что же ты медлишь? Ты хочешь легкого пути? Тебе нужны только простые решения! Выбор из нескольких смертей! Конечно, что еще…
Внезапно студент охнул и осел на пол. Его кожа мгновенно побледнела и приобрела синеватый трупный оттенок. Из глаз брызнули потоки слез, смешавшихся с гноем.
- Федор Палыч? – Геннадий испуганно попятился.
- Я спятил…- голос полковника оставался вполне привычным, ничем не напоминая голос сумасшедшего. - Конечно, уже давно спятил… В первый же год. Я не стану вам говорить, из-за чего. Слишком больно вспоминать. А может, это чье-то проклятие? Кто-то пожелал, чтобы я стал идеалистом?
Геннадий, сделав очередной шаг назад, ощутил спиной холодный гладкий пластик стены. Или из чего там состояла стена?
- Я стал увлекаться идеями… Навязчивые мысли преследуют меня, и мне безумно тяжело с этим бороться… Я стараюсь держать их в себе, но…
Рыбьи глаза выпучились, изо рта полковника тонкой струйкой вылетела слюна.
- Но я не могу терпеть… соперников! Других идеалистов, понимаешь?! Это он, а не я! Ты меня понимаешь?! Это всегда они. Я никого не убивал.
- Д-да, конечно, - Каменцев внутренне напрягся, готовясь к последнему отчаянному броску в попытке сломать противнику шею.
- Они еще рассуждают о простых решениях. Ха! Они думают, что мне легко убить друга. Нет, это они, а вовсе не я, ищут простые решения. Они хотят уклониться от боя с самими собой. Конечно, проще уйти, забыть, остаться в стороне.
Кухонный нож возник у горла Федора Павловича словно бы из ниоткуда. Неровная красная нить пересекала его горло долго и мучительно. По крайней мере, так подумал Геннадий в первый момент, хотя и понял потом, что движение было очень быстрым, и только поэтому увлеченный своей тирадой старый солдат не успел оказать сопротивления.
Кровь веселым ручейком залила парадный мундир, и старик рухнул на колени. Сердце Геннадия сжалось, и он приготовился к смерти от взгляда безумца, когда тот посмотрел ему прямо в глаза. Но пелена смерти уже подернула зрачки Федора Павловича.
Полковник упал лицом вниз, в лужу собственной крови.
Каменцев посмотрел на Юлию, стоявшую позади трупа. Рука с ножом, который девушка, несомненно, каким-то чудом успела стащить с праздничного стола, нервно подрагивала, с лезвия срывались тяжелые, вязкие багровые капли.
- Будь готов, он сейчас воскреснет, - сказала она.
Геннадий подскочил к трупу и опустился на колени, обильно пачкая их кровью. Юлия протянула ему нож.
- Пожалуйста… Я не смогу… Еще раз… - слова срывались с ее губ с огромным трудом.
Каменцев молча взял нож, судорожно сжал черную пластмассовую ручку и приставил его к горлу полковника, внимательно наблюдая за веками мертвеца и за его грудью.
Они не двигались.
- Он решил уйти, - пробормотал Геннадий и подумал, что Федор Павлович сделал этот выбор еще раньше. Ведь он наверняка видел атаку глазами своего палача...
- Мы оба, - донеслось из-за спины, а через долю секунды послышался стук падающего легкого тела.
Каменцев оглянулся. Девушка лежала на спине. Только теперь он заметил небольшой порез на руке Юлии, сделанный, по всей видимости, все тем же ножом. Из него до сих пор шла кровь.
- Быстро вылечить насморк не дано никому, - Юлия слабо улыбнулась. – Я лгала вам всем. Мой… третий дар – вызывать несвертываемость крови.
Мужчина рванулся к ней, обхватив за плечи.
- З…зачем? – Геннадий не мог говорить, он судорожными рывками гортани выдавливал из себя всхлипывающие звуки отчаяния.
- Знаешь… - Юлия осторожно погладила маленькой ладонью непослушные короткие волосы Каменцева. – Я хочу, чтобы ты вернулся…
- З…зачем… - повторил мужчина. – З…зачем мне жить, если без… если ты…
- Но это не главное, - на миг Юлия слабо улыбнулась. Из угла ее рта стекла темная струйка крови. – Просто мне… Мне страшно возвращаться, Гена. Я боюсь завтрашнего дня, боюсь того подарка, что ожидает там. Я боюсь жить. Это…
Она закашлялась.
- Это мое самое простое решение.

Геннадий Каменцев, сгорбившись, сидел посреди камней, глины и снега на краю громадной выбоины в граните набережной, оставленной снарядом танковой пушки. Кто и зачем стрелял, не имело больше значения. Над безликим покинутым административным зданием напротив трепыхался в агонии черно-желто-белый флаг с коричневым православным крестом. Хотя края флага обгорели, он каким-то чудом все еще висел и даже находил в себе силы ловить промозглый приречный ветер остатками своего шелкового тела. Полярное сияние все еще играло в вышине, но с горящего неба падал и самый обычный январский снег, покрывая лицо одинокого человека россыпью мелких быстро тающих льдинок.
В кулаке правой руки Каменцев сжимал клочок бумаги. Обычный клочок обычной бумаги, где не было никаких судьбоносных букв.
Его обманули. Он пытался сконцентрироваться на своем гневе, потому что иначе перед глазами тут же вставало лицо Юлии.
Он снова развернул обрывок и посмотрел на него в надежде ощутить новый приступ ярости.
На бумаге было написано: «Ты неправ. Подарок вручен».
Геннадий едва удержался, чтобы не выкинуть проклятую записку. Что, что вы мне дали?! Вы же любите давать страдания и называть их знаниями. Что? Месть всемогущим силам в качестве смысла жизни? Познание своих подлинной сущности друзей в беде? Осознание собственного горя и беспомощности?
До него всегда долго доходило.
Ему ответили.
Он скомкал листок замерзшими пальцами и опять развернул. Его губы шевелились с трудом, будто скованные невидимыми цепями.
- Кто вы?
Снежная пыль лениво поднималась над землей, предвещая надвигающийся буран. Ледяной ветер тихонько завыл, как брошенный в подворотне маленький щенок. Щенок быстро рос, но лишь жуткий вой самого большого призрачного пса смог, наконец, заглушить дикий, безумный хохот со стороны укутанной во тьму набережной.

Люберцы Февраль-Март 2008 г.