Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Какая-то Мировая

Антропоморфизм никогда не был корректен, но всегда будет популярен.
Велик соблазн вместо "но" написать "и потому". Не стану.
Каким представить Исторический Опыт? Пусть это будет тихий, опрятный мужичок с глазами, скрытыми бликами на стёклах очков. Узкие интеллигентские плечи, ухоженная борода. Любит поговорить, но никогда не навязывается.
Немецкий врач, изучающий почти незаметные анатомические неточности скульптур в парке Сан-Сусси. Умрёт под Верденом, в бессмысленной на уровне искусства атаке на французский дот.
Учитель-еврей, убеждённый ленинец, за что едва не пострадал. Вполуха слушает разговор Бездомного и Берлиоза. Сгорит под Дубно в танке - не в легендарной тридцатьчетвёрке и не в предназначенном осквернителем фамилии для захвата всей Европы БТ, а в зауряднейшем Т-26.
Современный малопопулярный блоггер, набивающий скорбный пост о прощании с камамбером. Никому не нужный офисный планктон.
Мы ещё не знаем, что будет с ним.
Мы даже не можем решить, сколько всего было мировых войн. Кто-то добавит к двум известным Холодную войну, а кто-то начнёт отсчёт с Семилетней войны или войн Наполеона. Наш герой примет облик обречённого, восходящего на гильотину согласно Закону о Подозрительных. Или ненужного мировой культуре советского писателя, в душе которого медленно, день за днём, созревает предательство.
Что напишет блоггер? Он достаточно образован - неприлично образован для нашего времени (это не заслуга блоггера - это беда времени). Но всё же отчаянно похож на немецкого врача. Он смутно чувствует угрозу, но не знает, как всё произойдёт.
У него есть только подозрения.Collapse )

Миньки с сюрнонейма

Решил скопировать себе в ЖЖ несколько зарисовок-"гусей", написанных мной в процессе литературной игры-эстафеты в сообществе sur_noname

Написана каждая из них исходя из следующих требований: соответствие теме; объём - не более 2000 знаков; присутствие в тексте пяти ключевых слов; действие происходит в определённой локации. Ну и тема, конечно.
Кроме шуток - хорошая тренировка при написании микрорассказов. Достаточно посмотреть хотя бы результаты последней "большой" зарисовки-мини: почти все лидеры итоговой таблицы иногда пишут/писали "гусей".

Collapse )

Полуправда жизни

Одиночество чем-то похоже на религию. Чужую веру стоит уважать – до тех пор, пока верующий не начнёт пытаться обратить в неё других.
Ютуб порекомендовал мне такой вот замечательный ролик.

Безусловно, в значительной части случаев именно так и происходит. Но а) так происходит часто, но всё-таки не всегда и б) возникает вопрос, а зачем и кем подобный ролик был снят? Да ещё и порекомендован многим людям (в комментах есть указание на это)? Например, можно же снять ролик на тему «все люди смертны». И это будет правда, притом в куда большей степени.
Кто же снял и раскрутил это?
«Враждебные России силы»? Не скажу ничего нового, но разложение семьи – естественный процесс в современном обществе. Легко сравнить количество детей в семьях, например, сороковых годов двадцатого века – и сегодня. Происходит это не столько по причине идеологической диверсии, сколько по причине того, что супруг/супруга и дети теряют свою практическую значимость друг для друга. Работу по дому выполняет техника – и исчезает социальная функция женщины в традиционной семье. В свою очередь, женщина может зарабатывать на жизнь сама, расширился выбор рабочих мест, автоматизация снижает роль физического труда, который традиционно был более мужской сферой в силу физиологии. Дети ранее выступали в виде дополнительных рабочих рук – сейчас семья не ведёт большого хозяйства. Я уже не говорю о развитии средств контрацепции. Всё это может кого-то расстраивать, кого-то злить, но процесс, повторюсь, естественный и без каких-либо коренных изменений в жизни общества необратимый.
Но здесь мы видим, что кого-то не устраивает слишком медленный темп. Кого же?
Может, гомосексуалистов? Во-первых, между понятиями «гомосексуалист» и «идиот», на мой взгляд, не стоит ставить знак равенства. Во-вторых, призыва к однополым бракам в ролике я не увидел.
А все эти «крики души» в сети, газетах и журналах: «Я один/одна и это прекрасно!»? Зачем? Если тебе хорошо одному, зачем рассказывать об этом тем, кто тебе не нужен? Самоубеждение и самоутешение? Возможно. Но в данном случае ролик почему-то попался на глаза мне, а я ничего тематического на ютубе не искал. Кто продвигал его?
Может быть, существуют те, кому по-настоящему выгодно одиночество других? По-настоящему – значит – в финансовом плане. Двум людям, живущим отдельно, можно продать в два раза больше квартир, автомобилей, стиральных машин и т.д., чем семье. Кажется, уже теплее…

P.S.: я сам – одиночка. Мне так лучше. Но расписывать плюсы одиночества не собираюсь. Так лучше мне. Мне лично. Остальных это не касается.

Грелочный роцкас

Колыбельная пяти Лепестков

1

Когда тебе семнадцать, летним утром всегда хочется бежать. Это потом, в полдень, хорошо растянуться на душистой траве, покусывая обветренные губы, и любоваться робким танцем пушистых облаков. А на заре – бежать. Неважно, куда и зачем. Может, чтобы поймать мимолётную улыбку девушки, идущей по воду, и запомнить родимое пятнышко на её щеке. Может, чтобы полной грудью вдохнуть свежесть росы. Утро просит движения. Если тебе семнадцать, отказать непросто.
Клаус подтянул стоячий воротник куртки под горло, выдохнул облачко пара, разбежался и перепрыгнул небольшую пропасть. Бросил взгляд на электростанцию. Она медленно раскачивалась на ветру, похожая на двухметровый гороховый стручок.
Забравшись на уступ, юноша схватил её, вытащил энергоячейки, до отказа наполненные ветром, солнцем и магией высоты, и заменил их пустыми.
Это последняя. Пора домой.
Новый день обещал быть самым обычным.
У выходов из пещер в лучах утреннего солнца таяли странные ледяные скульптуры дикарей-грибоедов. Сверху, оттуда, где снег и лёд задорно искрились в вышине, местами спаивая плоские вершины воедино, доносились искажённые кислородными масками и эхом рассветные литании монахов-высотников. В холодном, дышавшем молодыми ветрами воздухе мелькали смутные тени жертв (от воздушного планктона до громадных, наполненных гелием Ф-китов) и хищников (от юрких двухголовых морвов до одинокого дракена с печальным человеческим лицом), слившиеся в привычном хороводе жизни и смерти. Далеко внизу медленно вздымалось и опадало, как грудь спящего, безбрежное море косматого тумана. Поскрипывали на ветру десятки железных дорог, монорельсовых линий и воздушных туннелей, проложенных по склонам и между ними, республиками и империями, людьми и нелюдью за пять последних столетий.
Просто летнее утро в Обратных Горах.
Спрятав ячейки в наплечную торбу, Клаус спустился на широкую площадку, заросшую ледяными эдельвейсами, приставил ко лбу ладонь и огляделся.
Отсюда открывался преотличный вид на Толстушку – одну из высочайших Гор. Клаус нашёл глазами серпантин, где по малолетству любил играть с другими детьми в салки-прыгалки, за что ему нещадно (впрочем, и беззлобно) драл уши воспитатель Клана, Рыжий Йохан. Правильно драл, отстранённо думал теперь Клаус, глядя, как с отвесного обрыва в бездну сыплются камешки.
Вдруг юноша заметил человеческую фигурку, неспешно бредущую вверх по тропе. Походка выдавала в страннике жителя низин – впрочем, явно не обделённого выносливостью и упорством. Клаусу стало любопытно. Он щёлкнул пальцами, наколдовав Окулус. Линии вдруг обрели невероятную чёткость, а склон Толстушки с фигуркой будто приблизился к наблюдателю.
Незнакомец выглядел браво. Внушающий уважение рюкзак. Полувоенные брюки и куртка с множеством разнокалиберных карманов. Комплект альпинистского снаряжения: «кошка», ледоруб, колья и левитационные амулеты. Конечно же, оружие: обрез - на поясе, стим-алебарда - за спиной. Волосы цвета лежалого снега собраны в «конский хвост», глаза спрятаны за зеркальными очками.
Чужак остановился и помахал Клаусу рукой.
Клаус энергично помахал в ответ, помедлил и вдруг сорвался с места. Он знал ещё один путь домой – более опасный, но и более короткий. Разбег, прыжок, схватить обглоданный водными потоками уступ, подтянуться…
Незнакомец явно направлялся в лагерь Клана. Будет занятное представление. Стоило успеть к началу.
Таких людей, время от времени приходивших во владения Кланов, здесь именовали по-разному. Изредка – романтиками. Иногда – авантюристами.
А чаще всего их звали «дарст».
На языке Кланов это значило нечто среднее между «турист» и «идиот».
Потому что военная форма защищала от холода, но почти совсем не спасала от сырости. Амулеты в Обратных Горах были совершенно бесполезны – не совместимы с магическим фоном. Много почему.
Лагерь Клана был выстроен на громадном – пятьдесят на четыреста шагов – карнизе, обнесённом шаткими перилами. Пара приземистых глинобитных домиков – на том, что повыше, реял видавший виды белый флаг с чёрным стрижом - и несколько шалашей. Выше по склону проступали пласты древней породы с громадными окаменелыми раковинами внутри.
Юноша успел вовремя. Седовласый как раз подошёл к воротам лагеря.
- Стой, где стоишь! – зычно гаркнул из «вороньего гнезда» Фридрих-Оторва, часовой, известный в Клане донельзя скверным характером. Он спешно сдвинул на затылок сомбреро, полы которого были увешаны птичьими и мышиными костями, и приник к оптике снайперской винтовки.
Незнакомец подчинился.
- Меня зовут Дункель. Хотел бы вступить в Клан Стрижей, - провозгласил он. Голос у чужака оказался глубоким и удивительно ровным, лишённым интонации.
- Вот прямо ждём–не дождёмся Дункеля! – фыркнул Фридрих. – Правда, народ? – народ ответил жизнерадостным ржанием. - Жизни без него никакой! Сидим и предвкушаем – приедет Дункель, и заживёёём! Ну что, обычай мы чтим. Клан открыт – для всех. Нам неважно, кто ты. Может, уголовник, а то и шпион. Может, скрываешься от долгов. Может, учёный-этнограф или разочаровавшийся в жизни клерк. Нам – всё равно. Мы – люди вольные. Считай, ты на испытательном сроке. Месяц тебе даю. Правда, кажется, что и недельки хватит – домой запросишься!
Новый приступ хохота прокатился по ущелью.
- Боюсь, меня не так поняли, - поднял голову Дункель. – Мне нужно полноправное членство. Десятником.
От подобной наглости Фридрих, казалось, временно утратил дар речи. Клаус замер на облюбованном для наблюдений уступе, боясь пошевелиться.
- Я сегодня добрый, - выкрикнул Фридрих. – Поэтому сразу стрелять не стану. Считаю до…
Договорить часовой не успел. От фигуры пришельца к «вороньему гнезду» протянулась бледно-голубая лента Кинезиса, Фридриха вздёрнуло в воздух и трянуло: раз, два.
Со стороны лагеря грянул дружный залп из пуль, стрел и боевых заклинаний. Дункель без труда остановил их, сложив из зафиксированных в воздухе орудий смертоубийства надпись: «Давайте жить дружно».
- Я могу считать себя принятым на озвученных условиях? – поинтересовался он, когда стрельба утихла.
Ему никто не ответил.
Клаус обнаружил, что улыбается во весь рот – новый десятник ему определённо нравился. Вот бы в завтрашней засаде попасть в его отделение!
- Молчание – знак согласия, - пришелец улыбнулся и бодрым шагом направился в центр лагеря. Фридрих шлёпнулся назад на свой пост.
И только тогда начал ругаться.
День Клауса пролетел в привычных заботах: юноша пас гигантских тлей, варил брынзу и паял микросхемы.
Под вечер Клаус в одиночестве сидел у костра и ворошил палочкой угли. Лицо мягко обволакивал жар от пламени, а сзади под куртку уже начинал заползать первый – ещё приятный – холодок сумерек. Где-то неподалёку прокуренный бас Рыжего Йохана вещал детям историю сотворения Лепестков.
- …Все вы знаете, что миры Лепестков – это текст. Роман, который мог бы сочинить Писатель. Но у Писателя мир вышел бы совершенным – каждый знал бы в нём своё место.
- А разве это плохо, дядя Йохан? – пискнул девчачий голосок.
- Да, Фиона, - уверенно ответил учитель. – Потому что тогда наша жизнь всегда была бы логичной – а значит, скучной. И поэтому вместо Писателя наш мир создал Графоман…
В тысячный раз дослушать знакомую легенду Клаусу было не суждено. На плечо ему легла тяжёлая и почему-то холодная рука.
В очках Дункеля отражался блеск ледников. А ещё Клаус увидел в них своё отражение – тонкое бледное лицо, длинные светлые волосы, знакомые с расчёской в лучшем случае шапочно, некстати вскочивший посреди лба прыщ. Да уж…
Впрочем, решительный прищур зелёных глаз юношу несколько утешил.
- Завтра ты в моей команде, парень. Запомни главное правило – беспрекословное подчинение. Я говорю – ты делаешь. Не раздумывая. Скажу бежать – ты бежишь. Скажу на руках – встанешь на руки. Скажу идти сквозь стену – ты забываешь о том, что перед тобой камень, и идёшь. Понял?
Клаус не выдал радости. По крайней мере, очень постарался.
Не отводя взгляда, он кивнул.

2

То тут, то там слышалось приглушённое ворчание – многие клановцы были не в восторге ни от стремительности карьерного роста нового десятника, ни от принятых им решений – так, засаду, план которой составляли три недели, перенесли на триста метров к северу. Впрочем, стоило Дункелю показать, что он прислушивается, разговоры моментально смолкали.
Клаус поглаживал ствол автомата и мрачно размышлял о том, как скучно оказалось сидеть в засаде.
Да чего уж, если подумать – вся эта война выглядела нелепой донельзя!
Республика Слеант сражались с ворг-со – жителями Эндоса, одного из пяти Лепестков, порталы в который, как всякий знает, есть в каждом живом существе – в его мечтах, видениях, воспоминаниях. Пару лет назад большая группа ворг-со не то чтобы вторглась, скорее – случайно попала в Реальный мир. Несчастные призраки попробовали забиться куда-нибудь в медвежий угол, но медведю в лице Слеанта это по вкусу не пришлось.
Клаус до сих пор не мог взять в толк, какую пользу Слеанту приносит перехват конвоев ворг-со. И смутно подозревал, что генералы Республики вряд ли понимают больше. Какой смысл уничтожать перевозимые ими записи чужих снов?
Вот только деньги, которые платил Слеант за перехваченные конвои, были самыми настоящими.
- Тебе страшно, - сказал вдруг Дункель без тени вопросительной интонации.
- Немного, - пожал плечами Клаус.
- Просто будь осторожен. Ворг-со — серьёзные ребята.
Клаус кивнул.
- Идут, - прошипел кто-то.
Колонна ворг-со ползла прямо по отвесному склону соседней горы. Она была невелика — два паукообразных горных танка и транспортная многоножка посередине. Головной танк бурил камень и вонзал конечности в полученные отверстия. Клаус увидел, что труднопроходимые участки, где порода осыпалась, колонна преодолевала по тонким, почти невидимым нитям чёрной полимерной паутины, протянутой предшественниками. Пару раз танки останавливались и подновляли прорванную сеть, выстреливая новые нити из специальных пушек на небольших головных башнях, но в целом колонна передвигалась удивительно быстро.
- По средней и задней машинам – бей! – заорал Дункель.
Простой и страшный клич разнёсся по ущелью.
Хором запели звуковые ружья – одна нога замыкающего «паука» разбилась, как стекло.
Надо отдать жителям Эндоса должное – среагировали они молниеносно. Танки открыли огонь, поливая склоны градом разрывных пуль. Эхо выстрелов пойманной птицей забилось о скалы.
И вдруг над самым ухом Клауса какофонию боя распорол железный шёпот Дункеля:
- Передний танк! Прыгай!
Несмотря на редкие шалости, Клаус всегда был на хорошем счету у Рыжего Йохана – учился он прилежно.
Запомни – беспрекословное подчинение!
Юноша не стал удивляться – он прыгнул, на лету обнажая меч-бладау. Ладонь Клауса запылала, когда он, приземлившись на броню переднего танка, наколдовал Феникс. Возникшего из ниоткуда ворг-со – на вид состоявшего из сотен параллельных плоскостей – сожгло в доли секунды.
Клаус оглянулся. Ничего себе! Клановый шаман всё-таки сумел вызвать демглона! Клаус невольно подумал о старике с уважением. Призрачное существо навалилось на многоножку и с грохотом уволокло её в пропасть.
Рядом тяжело упал Дункель.
- Хватайся! – он указал на скобу, приваренную к корпусу. – Крепче!
Клаус не думал – он подчинялся. Это его и спасло, когда стим-алебарду Дункеля вдруг охватило голубоватое пламя. Лезвие на огромной скорости описало круг, окатив всё вокруг дождём из лоскутов рваной паутины, и отправило танк вместе с Клаусом и самим десятником в свободный полёт.
Секунды падения показались вечностью.
Когда Клаус отважился открыть глаза, он обнаружил себя висящим над пропастью, орущим благим матом и конвульсивно, по-лягушачьи, дёргающим ногами. Почему-то представил себя со стороны. Дико смешно, наверное.
Рука, рванувшая его кверху, показалась юноше стальной. Клаус встал сперва на четвереньки, потом выпрямился, глядя на спасителя исподлобья.
- Беспрекословное подчинение, говоришь? – процедил он. – Всех членов команды?
- Про всех я не говорил, - спокойно возразил Дункель. – Мне нужен был именно ты. Пора нам кое-что обсудить.
За его спиной со щелчком открылся люк. От ворг-со Клаус ожидал любых пакостей. Химеру подсознания. Голема памяти. Робота, собранного из фрагментов сна.
Из люка высунулась тонкая, но вполне человеческая рука. Пальцы сжимали металлический цилиндр.
- Минуту внимания, господа! - послышался женский голос с лёгкой хрипотцой. - У меня в руке — алхимическая граната. Резкое движение — и всё в радиусе тридцати шагов превратится в золото.
Клаус и Дункель замерли, повернув головы к люку. Не опуская руки с гранатой, оттуда вылезла девушка в рабочем комбинезоне. Очки-консервы на лбу, ярко-синие волосы ниже плеч. Ослепительная улыбка на перемазанном машинным маслом лице. Серые глаза были серьёзны, но не умели погасить потаённую чертинку.
Клаус стрельнул глазами по сторонам. Похоже, танк приземлился на старую дорогу, построенную ещё до Прорыва в Туманном Лесу. Понятно теперь, почему Дункель перенёс место засады.
Точнее, ничего не понятно!
Здесь было теплее, чувствовалась сырость. Бледно-зелёный свет выходящих на поверхность люменитных жил смешивался с тусклым мерцанием фосфоресцирующей плесени. Склоны расступались и уходили далеко в стороны. Между ними до самого туманного моря простиралось Межгорье.
- Ты – альтех, не так ли? – не меняя интонации, спросил синевласую Дункель. – Работа на ворг-со – часть твоего Паломничества, не так ли? Хочешь заставить технику сна работать на Великий Альтех?
- Веру в прогресс не победить, - старинный девиз альтехов девушка произнесла с лёгким удивлением.
- У меня есть предложение, которое устроит вас обоих, - всё тем же скучным голосом сообщил мужчина. – Как нам называть тебя?
- Хильда. Я слушаю, - девушка приняла вызов Дункеля и старалась выглядеть столь же невозмутимой. Только улыбка постепенно увяла, о чём Клаус немного сожалел. – Но недолго. Вы уже порядком окислили металл моего терпения.
Забавный жаргон, подумал Клаус. Впрочем, чего ещё ждать от классической секты технопоклонников?
- Вашего покорного слугу здесь сперва приняли за учёного, что его, кстати, весьма позабавило. Как ты думаешь, Клаус, - обратился Дункель к юноше, - что эти учёные здесь ищут?
- Сами они говорят, что изучают местных зверей, растения. И нас – Свободные Кланы. Обычаи и всякое такое.
Дункель только улыбнулся.
- Конечно, они врут, - констатировал Клаус, пожав плечами. – Они изучают сами Горы. Пытаются понять, почему те не разрушаются.
- То есть они ищут Источник магии, на котором держится это место, - вмешалась Хильда. – В общем, это понятно. Но…
- Но, даже если Источник будет найден, им никто не сумеет воспользоваться… - вздохнул Дункель.
- …Кроме эктомагов, - завершил Клаус. – А ты, похоже, один из них, - и он победно воззрился на седовласого.
Эктомаги. Хозяева магических Источников. Властители мест силы. Те, кто ведёт в бой легионы Кригштадта. Кто разжигает негасимое пламя Инферно. Кто тонет вместе с Атлантисом.
Это многое объясняло.
Однако Дункель покачал головой, хотя в его голосе Клаусу на миг почудились уважительные нотки:
- Близко легло. Но всё-таки - мимо… Ты помнишь своих родителей, мальчик? Настоящих родителей?
Клаус помнил немного. Он вырос в Клане. Всего одно воспоминание. Мамины глаза – ясно-голубые, как горное небо ранней осенью. И мотив песни, которую она пела Клаусу когда-то невообразимо давно. Слова? Добро, сон, что-то нежно-хрустальное… Что касается папы… Пустота. Рыжий Йохан был хорошим учителем. Обожал рассказывать всякие истории, набив трубку мхом и лениво почёсывая пузо. Вот только он никогда не пытался заменить Клаусу отца. Да и рассказчик был неважнецкий, если откровенно.
Стоп. Да что этот низинник о себе возомнил?!
- Я не понимаю тебя, чужак, - процедил Клаус.
- Понимаешь. Твоего отца прозвали Самумом, а мать – Вьюгой. Ты – потомок эктомагов. Законный правитель Циклона. Идём. Я отведу вас туда. Ты получишь силу, а Хильда… - он покосился на девушку. - Её Паломничество завершится триумфом, когда она сможет – с твоего позволения, естественно, – изучить ветряные механизмы Циклона.
Шквал информации спутал мысли Клауса окончательно. Юноша попробовал прислушаться к себе.
Чего я хочу?
Вернуться в Клан? Где меня могут счесть сообщником предателя и казнить?
Кто заплачет обо мне?
Уж не Йоган, это точно.
Что мне вообще нужно от жизни?
Пару секунд Клаус был честен с собой - и признался себе, что понятия об этом не имеет.
- Зачем тебе всё это? Кто ты такой? – почти закричал он.
- Подумай сам, Клаус, - устало произнёс Дункель. Он враз осунулся и теперь выглядел так, словно постарел лет на пятнадцать. - Что может помешать эктомагам – самым могущественным людям Реала - принимать решения? Что стесняет их свободу?
- Не знаю, - соврал Клаус, хотя всё прекрасно понял.
- Ничто. Кроме совести. А я и есть совесть. Совесть твоих родителей.
- Похоже, вы – интересные ребята, - прервала немую сцену Хильда. – Я согласна, – она опустила гранату. – Только сначала – вылечите моего пупсика! – и она указала на танк.

3

Клаус был не в духе. Мир за пределами Обратных Гор он представлял себе другим. Более разнообразным, что ли?
«Пупсик» медленно полз по дороге через Туманный Лес. Корпус слегка покачивался, путешественники держались за скобы, вставив ноги в специальные «стремена».
- Мне кажется, ты должен простить их, – сказала вдруг Хильда. Она тоже предпочла ехать на броне, предоставив управление автоматике, чем несколько удивила Клауса. Похоже, за время Паломничества, проведённого в компании жителей Эндоса, девушка стосковалась по простому человеческому общению. - Знаешь, почему мы не верим в богов?
- Нет, - отрезал Клаус. Он не был расположен к беседе.
- Чтобы поверить в бога, сначала придётся выбрать одного из них. Выбрать своего Создателя. А есть ли у нас право на такой выбор? Твои родители создали тебя, это факт.
- Твои родители просто немного поспешили, - неуклюже вмешался Дункель. – Они не были готовы к ответственности…
- Приятно слышать, что меня считают ошибкой, - съязвил Клаус. – Очень утешает.
Повисла долгая неловкая пауза.
В глубине души Клаус понимал, почему спутников так и тянет поболтать. Это всё нервы. Вот уже десять лет, как Лес превратился в одно из самых опасных мест на свете. Собственно, тогда его и стали называть Туманным.
Тогда здесь открылся путь на другой Лепесток. Широкая, торная дорога.
Дорога в Тумад. На Лепесток смерти.
Сгущались сумерки. Сизая дымка укутала всё вокруг. Было тихо – так, как в обычном лесу не бывает никогда. Зловеще скрежетали мохнатые ели, да бормотал о чём-то своём ветер.
Впрочем, животных Клаус пару раз всё же замечал: в кустах у дороги лежали чьи-то мумифицированные останки.
И демглоны, и тумангелы брезгуют мясом. Им хватает душ.
- Привал, - скомандовал Дункель, когда они проезжали мимо одинокого заброшенного дома.
Путники забрались в убогую комнатушку, в которую сквозь разбитое окно проросли еловые лапы. Стены из вагонки были хаотично исцарапаны геометрическими фигурами. В ближнем углу валялись лосиные рога, в дальнем – громоздились какие-то банки.
Пахло грибами и хвоей.
Интересно, кто здесь жил?
Сон не шёл. Клаус уселся под окном и стал смотреть на звёзды. У земли всё равно было ничего не разглядеть – всё тонуло в туманных волнах.
- Ты знаешь о том, что пока людям не было известно о Титании и вообще о Лепестках, все верили в космос? – шёпотом спросила Хильда. Она подошла совершенно бесшумно. – В бесконечное множество миров. Мне кажется, это была хорошая сказка.
- А оказалось – это просто титаны что-то жгут там, наверху. То ли фейерверки, то ли друг друга. Да, жалко, что космоса на самом деле нет, – он сделал паузу и вдруг спросил, - Про мою семью ты уже знаешь. А твоя…
- У альтехов семьи не бывает, - вздохнула Хильда. - В каком-то смысле нас выращивают. Генетическая программа. Главные техники сводят двух людей с оптимальным сочетанием ДНК. Оплодотворённую яйцеклетку вынашивает киберматка. Это любопытный механизм… - она осеклась и замолчала.
- Прости, - Клаус отвёл глаза.
- Не стоит. Мне самой хотелось это рассказать, - хихикнула девушка. – Иногда хочется, чтобы тебя пожалели.
Потом они просто сидели рядом. От Хильды терпко пахло потом и машинным маслом, но сейчас этот запах почему-то казался Клаусу почти приятным. А где-то на грани восприятия зазвучала мамина колыбельная…
- Вставай! – крик Дункеля вырвал Клауса из забытья. Голову, казалось, до краёв залили расплавленным свинцом. За звуком пришёл свет – хищный, немилосердный. Зарябило в глазах.
И тут Клаус увидел.
Через окно в комнату влезал, - или, скорее, вливался - призрачный силуэт. Туманные контуры дрожали, как воздух над очагом. Ног у тумангела не было – он парил в двух шагах над землей - зато имелись целых шесть рук с тонкими пальцами полуметровой длины. Сквозь эфир плоти проступали чёрные кости.
А ещё - тумангел плакал. По полупрозрачному лицу катились светящиеся росинки.
Заклятия Дункеля – непобедимого Дункеля, всегда знающего, что делать, – похоже, не причиняли существу ни малейшего вреда.
Клаус метнул Нихил. Сгусток тьмы прошёл на вылет и растворился в тумане.
Сил сдерживать тумангела почти не оставалось.
И тут за спиной раздался голос Хильды.
- Знаешь, сколько нужно альтехов, чтобы починить генератор?
Девушка едва не светилась от излучаемой магии. Клаус не мог понять, что именно она делает. Но ему почудилось, что движения тумангела замедлились.
- Трое, - продолжила Хильда удивительно спокойным голосом. - Один работает, двое читают молитвы.
Тумангел остановился. Клаус заметил – существо перестало плакать.
Через мгновение тумангел исчез. Растворился в тумане.
Клаус с Дункелем обернулись одновременно.
- Необязательно, чтобы анекдот был смешным. Достаточно, чтобы был нелепым, - пожала Хильда плечами.
И только потом упала в обморок.
- Ты хочешь сказать, что для изгнания тумангела достаточно рассмешить его? – спросил Клаус через полчаса, отпаивая Хильду горячим чаем.
- У них своеобразное чувство юмора. А ещё – уходя, они забирают магию. Я пуста. Не уверена, что слабый маг сможет повторить такое.
- Спасибо, - искренне сказал Клаус. - Ты многое знаешь об тумангелах. Уже бывала здесь?
Хильда печально улыбнулась, отведя с лица прядь синих волос. На миг закатила глаза и ответила:
- Семьдесят... нет, семьдесят три. Это если считать, сколько раз мы пересекали границу леса. Если бы ты знал, как эти ворг-со любят наматывать круги! Зачем – можешь не спрашивать, - пожала она плечами. – И то, о чём подумал, тоже.
Клаус недоумённо уставился на девушку.
- О том, почему не сказала раньше, - она снова улыбнулась. Вот только глаза остались серьёзными. - Знание – сила, так учат альтехов. Мы не разбрасываемся им просто так.
Заснуть ни у кого больше не вышло. Вскоре «пупсик» зашагал дальше.
Великий город Циклон они увидели на рассвете. Лес разомкнул объятия, выпуская путешественников на простор холмистой равнины.
Впереди лениво клубился смерч — немыслимых размеров. Из верхней его части вырастали облачные шпили, а в глубине кружились здания и целые воздушные острова, поросшие ивняком.
Когда до города оставалось шагов пятьсот, Дункель помахал невидимым наблюдателям. Миг спустя Клаус почувствовал, как транспортный ветер подхватывает «пупсика» и осторожно, почти ласково тащит вверх.
Впрочем, примерно на полпути танк пришлось оставить в воздушном доке – въезд в город на собственном транспорте, как оказалось, стоил немалых денег.
Хильда собралась было протестовать, но только чмокнула «пупсика» в активную защиту, проворно отвинтила с корпуса какой-то мелкий сенсор и спрятала в карман.
Наверху троицу встретили штормовые – нечто среднее между гидами и полицейскими, как объяснил Дункель, - в тёмно-синей униформе, вооружённые миниатюрными грозовыми тучками, клубившимися вокруг поясов.
- Куда править? - спросил старший из них, жестом приглашая гостей на транспортную платформу.
- Улица Града, три, — не моргнув глазом, соврал Дункель.
Платформа тронулась. Клаус во все глаза разглядывал стены из двумерных ливней, воздушные шары, исписанные яркими рунами рекламы, парки с деревьями-молниями и мощёные радугой мостовые. По улицам спешили по своим делам и просто гуляли местные жители – ещё более удивительные, чем сам город. Дети играли в догонялки с живыми солнечными зайчиками. Старушка чинно выгуливала на поводке здоровенного элементаля полярного сияния. В причёске модницы, остановившейся напротив витрины ювелирного магазина, тлели огни Святого Эльма.
Клауса охватило странное, незнакомое чувство. Словно впервые в жизни он оказался дома.
Наконец боковым зрением Клаус заметил, как подмигнул Дункель.
План разрабатывали весь остаток ночи после нападения тумангела. Сейчас Клаус должен был вырубить штормового, Хильда – перехватить управление платформой. А потом – рвануть прямо к Ливневым Чертогам, где, по словам Дункеля, и находился Источник…
Клаус метнул взгляд в сторону жертвы – и наткнулся на снисходительную усмешку.
- Ох уж эти приезжие, - посетовал штормовой досадливо. – Всем - одно и тоже. Хоть бы кто город посмотреть приехал! Красиво же, ядрён муссон! А! – махнул он рукой. – Значит, так. Если что… эээ… непредвиденное приключится, всем нам придётся учиться летать в, так сказать, экспресс-режиме.
Клаус снова перевёл взгляд на Дункеля. Тот бессильно играл желваками.
- Так что предлагаю обойтись без крайних мер, - штормовой вдруг улыбнулся. – Доставлю я вас к Источнику, с ветерком, так сказать. В конце концов, мы не его охраняем – не нужно это. Вас, дураков, бережём. Но и вам, кажись… А!..
Он не стал заканчивать фразу. Платформа заложила резкий вираж.
Чертоги, вопреки ожиданиям Клауса, оказались вполне себе каменными. Шестиугольное основание, увенчанное тремя готическими шпилями. Фасад освещала россыпь шаровых молний.
Платформа причалила к крыльцу. Клаус шагнул на разноцветные камни, оглянулся.
Штормовой дурашливо отдал честь и отчалил со словами:
- Если передумаете и предпочтёте самоубивству тёплую и удобную камеру – только свистните!
Внутрь Чертогов вела арочная дверь.
- Нам не стоит входить, - придержал Хильду Дункель. - Мы — не эктомаги.

4

Когда тебе семнадцать, спасать мир ещё просто.
Но уже начинаешь что-то подозревать.
Воздух в Чертогах оказался неожиданно сухим, а обстановка - на редкость спартанской. Контуры предметов едва угадывались в темноте. Никаких магических кристаллов, огненных колодцев и прочей бутафории Клаус, как ни старался, углядеть не смог.
- Дрянная здесь погодка, - сказал кто-то скрипучим голосом. - Верно, наследник?
- Страж, я полагаю?
- К сожалению, да, - грустно ответил Страж. – Именно так меня и зовут. Пожалели имени собственного – и пожалуйста, будь добр, существуй в абстрактном виде.
- Что теперь? – задал Клаус вопрос в пустоту. – Мы должны драться?
- Зачем? – искренне удивился Страж, оставаясь невидимым. – Я чувствую в тебе кровь эктомага. Звучит пошло, знаю. Но раз чувствую, значит - проиграю. А это, между прочим, больно! Бери силу, мне не жалко.
И Клаус – взял.
Он ждал ощущения могущества, буйства крови, рвущейся из тесных жил на свободу. Он был готов почувствовать исполинский вихрь, слиться с ним, впустить в душу…
Вместо этого на Клауса пало бремя. Юноша словно превратился в атланта из древних легенд, взвалившего на плечи непонятную большинству тяжесть небесного свода. Один единственный вздох на миг показался подвигом.
- Ах, да! – Страж сдавленно хихикнул. – Прежде, чем я уйду… Что это… существо рассказало тебе, Клаус? Что ты знаешь о своих родителях? Кроме того, что они бросили тебя в первом же удобном месте?
Потом он говорил, а Клаус слушал. В конце концов голос Стража стал затихать, повторяя снова и снова:
- Теперь ты понял, почему они сбежали? Почему сбежали? Почему…
Когда Клаус вышел наружу, то не стал прятать глаза.
- Помните прощальные слова Писателя к людям, - того, который не стал создавать наш мир? – собственный голос показался Клаусу чужим. Что-то у него внутри, на самой границе с Эндосом, сломалось, выгорело, рассеялось прахом. - «Я бы хотел предложить тему предательства. Из этого должны получиться интересные истории».
Дункель выдержал взгляд юноши. Почти.
- Я не сумел отыскать твоих родителей, - впервые в железном голосе совести послышались ржавые нотки. – Они хорошо спрятались. Ты был моей последней надеждой. Я тянул, сколько мог. Искал другие способы. Их нет, Клаус. Я уверен — ты меня не простишь. И всё же — прошу прощения.
Хильда хмуро переводила взгляд с одного спутника на другого.
Клаус ничего не ответил. Он смотрел вниз, туда, откуда поднимались клубы сизого тумана. Вовсе непохожего на облачные стены Циклона.
Мы удивительно вовремя, подумал он. Началось.
Когда-то Клаус спросил у Рыжего Йохана, чем демглоны отличаются от тумангелов.
Тот набил трубку курительным мхом, щёлкнул огнивом и затянулся.
- Всё просто, - ответил он, выпустив колечко едкого дыма. – Тумангелы убивают в слезах. Демглоны – смеются.
Сейчас Клаус слышал этот смех. Нет, он не был зловещим.
Он был детским. Чистым и звонким, как утренняя роса.
Эктомаги – самые могущественные люди этого мира.
Но даже они – не всесильны.
Папа и мама… Их было двое. Они сбежали. Потому что среди их даров был и пророческий. Они узнали, что через семнадцать лет в Циклоне откроются ворота в Тумад.
И сюда пожалует на экскурсию демглонический детсад.
Мелких демглонов становилось всё больше. Вихрь расползался, становился туманом. Пол задрожал и накренился. Что-то с грохотом упало и покатилось.
Хильда и Дункель что-то кричали. Клаус не мог разобрать.
Он ударил.
Всей обретённой мощью. Мукой искалеченного времени. Светом погасших звёзд. Ненавистью истреблённых народов. Радостью переживших апокалипсис.
Ударил раздувшейся до самой Титании душой.
Из носа брызнула кровь, виски заломило.
Он увидел, как Хильда тоже творит какое-то технозаклятие, невероятно изощрённое, но безнадёжно слабое.
Демглонов было слишком много.
Дункель же ничего не предпринимал – он уходил. Истаивал в воздухе, рассыпая синие искры. Совесть Вьюги и Самума была теперь спокойна – сделано всё, что можно.
Клаус зажмурился.
У него осталось ещё одно дело. Последнее нечасто бывает важным. Похоже, мне повезло, подумал юноша.
…Отец стоял у амбразуры и смотрел в монокуляр. Небо снаружи пылало. Клаус узнал это место – Кригштадт, город вечной войны. Улицы здесь убирали напалмом, суд вершился на поле боя, а на дорогах шёл бесконечный парад — своего рода система общественного транспорта.
Так решил местный эктомаг.
- Я не буду врать, что ждал тебя... сын, - заговорил отец. Клаус почему-то видел его со спины. Голос у отца оказался неожиданно высоким. А магической силы в нём почти не ощущалось. - Мне хотелось думать, что этот день всё-таки не настанет.
- Где мама? - спросил Клаус.
- Мы расстались, - произнёс отец ровным голосом. - Пять лет назад. Не знаю, где она. Потому что не хочу знать. - Мужчина резко обернулся. - Ты ждал чего-то другого?
Для мага — даже слабого - разгладить морщины и нарастить волосы — дело миллисекунды. Но отец этого не делал. Он был стар - и это его устраивало. Бесцветное, не слишком запоминающееся лицо. Набрякшие веки. Залысины. Дряблая кожа. Недельная щетина.
- Нет, - честно ответил Клаус. - Вы жили только для себя.
- В жизни много простых радостей, сын. Ты ещё поймёшь, как ими не хочется жертвовать ради власти, - медленно проговорил отец.
- И всё-таки иногда кто-то должен делать шаг вперёд, - возразил Клаус.
Повисла пауза. И Клаус вдруг понял. Осознал.
- Нам не о чем говорить, сын, - сказал отец устало, но твёрдо, будто прочитав мысли юноши. - То, что ты хочешь услышать, будет неправдой. А на самом деле — у меня новая семья. Простые люди. И я... наверное, счастлив. Это просто, когда у тебя нет совести. Поговори с мамой. Ей это может быть нужнее.
Снаружи протяжно заревели батареи реактивной артиллерии.
- Проклятье сбылось, - переждав канонаду, сказал Клаус.
- Я знаю, - коротко ответил отец. - Поспеши, если хочешь её увидеть.
Место, где пребывала мать, Клаус с ходу опознать не сумел. Она сидела на скамье в длинной галерее. Одну стену целиком занимал огромный монитор, испещрённый столбцами иероглифов. Вторая стена представляла собой струи громадного водопада. Под каменным потолком скользили какие-то тонкие зелёные лучи. Очертания предметов - непривычно резкие, от них сразу заболели глаза.
Похоже, это не Реал, подумал Клаус.
Скорее всего — последний, пятый Лепесток, о котором мало что знали даже эктомаги.
Мать подняла глаза — в них по-прежнему хватало осеннего неба. В отличие от отца, она не брезговала омоложением и выглядела именно такой, какой её помнил Клаус.
В глубине молодых глаз возник страх. И больше ничего.
Мать не стала говорить.
Вместо этого она запела. Та самая песня из прошлого.
Клочок памяти, ставший оружием.
Мать вложила в песню заклинание сна. Впрочем, теперь Клаус был куда сильнее её и держался без труда. Он не отрываясь смотрел в осеннее небо над горами, пока оттуда не брызнул редкий дождь слёз.
Клаус разлепил веки, прерывая связь. Он посмотрел родителям в глаза.
Что ещё?
Ещё он понял, что делать.
Клаус подхватил ещё звеневший в ушах мотив.
Сейчас он не хотел вспоминать, что у него нет ни голоса, ни слуха. Колыбельная заструилась над городом-бурей – неумелая, хриплая, искренняя. Сначала не происходило ничего. А потом…
Один за другим демоны останавливались. Начинали гудеть, - ровно, как электроприборы. А потом – умолкать и будто бы сжиматься.
Дети засыпали. Что ж, сегодня они недурно пошалили. Клаус почти поверил, что у него получится.
В этот миг туман взорвался.
Не было ни грохота, ни вспышки. Только клубы дыма и пара рванулись на свободу, как полноводная река, рвущая на куски старую плотину.
Из дыма выходили сотни демглонов.
На этот раз - взрослых.
Впереди всех шёл огромный, высотой с двухэтажный дом, Царь Мглы в бледной короне. Он оставлял за собой странный след – будто выпивал все цвета из окружающего мира.
Что сказать существам, воплощающим ненависть и злобу? Спеть любовную балладу?
Силы покинули Клауса. Теперь уж точно – всё. Он ещё пытался что-то бормотать, но демглонам было наплевать на эти жалкие попытки.
Царь Мглы не спеша, с достоинством пересёк площадь, подошёл к одному из детей.
Взял его за руку.
Степенно поклонился. Развернулся и вместе с «малышом» пошёл назад, к порталу в Тумад. Другие делали то же самое.
Когда до Клауса дошло, что кланяются именно ему, он сполз на пол и засмеялся. Какая трогательная сцена воссоединения. Просидел минут десять, разглядывая цветные круги перед глазами, потом услышал стон Хильды. Собрался и подполз к ней. Девушка лежала, полуоткрыв глаза. Наверняка ей не терпится узнать, что он сделал. И как.
- Что с тобой? – спросила Хильда вместо этого.
Губы Клауса тронула улыбка. По подбородку скользнула горячая капелька крови. Почему-то он был благодарен Хильде за то, что вопрос оказался именно таким.
- Не знаю, - честно признался он, нежно стирая с лица девушки пыль и кровь. – Может, я взрослею? Хочется надеяться.
- Моё Паломничество окончено, - серьёзно сказала Хильда. – Я могу остаться?
Клаус не стал отвечать на этот очаровательно дурацкий вопрос. Вместо этого он нежно провёл пальцами по синим волосам.
- Только всё-таки расскажи альтехам про механику ветра, – попросил он. – Это будет… правильно.
- Хорошо, - наконец она улыбнулась.
Клаус с минуту ловил чёртиков в глазах девушки, а потом приобнял её и вывел на балкон.
Дункеля больше не было. Родители чувствовали вину перед городом – но не перед сыном.
Буря снова набирала силу. Со всех сторон к Чертогам летели десятки платформ со штормовыми – и просто жителями.
Будем знакомы, город. Меня зовут Клаус. Прозвищ не надо – имя собственное всегда лучше, Страж не даст соврать.
Я не оставлю тебя.
И наших с Хильдой детей – тоже.

Рассказ с Грелки

Сны в октябре


1. Фаза быстрого сна



Луч редкого фонаря выхватывает из сырой осенней темноты женский силуэт. Женщина нервно оглядывается, прибавляет шаг.

Она никого не видит. Но боится – в том числе меня. В принципе, правильно делает. Самым простым решением была бы её смерть.

Секунду стою, склонив голову на бок, вслушиваюсь в промозглый подмосковный вечер. Он полон голодного мрака, как глазница старого черепа. Шагаю следом, звук растворяется в погребальном шорохе листвы под ногами.

Когда женщина добирается до угла ближайшего дома, меня вдруг пробирает озноб. Перед глазами проносится очередной тополиный лист, похожий на отлетающую душу. Что, тоже в ад, приятель?

Они здесь.

Большой палец давит запавшую кнопку старушки-«Нокии», и набранная заранее смска летит сквозь тьму. Получатель только один – Молчун всё равно не сможет прочесть, а Фантик наверняка почуял врага ещё минуты две назад.

Едва не срываюсь на бег, огибая здание.

Первый из них бросается в атаку. Похоже, это старый знакомый. Я чувствую, как что-то приближается ко мне сзади. Оно идёт за мной.

Я знаю, что если обернусь, то увижу за спиной только вязкие чернила наступающей по всем фронтам ночи. Вот только рвущиеся в наш мир сны – это не просто ожившие образы чудовищ из ночных кошмаров. Это ещё и ощущения из них.

Вполне способные убивать.

Мобильник сам собой выскальзывает из кармана и льётся на асфальт лёгким дождём деталей.

Зря вы так.

Я кручу воображаемую ручку усилителя мозговых волн. Чувство преследования с беззвучным криком рвётся на части, истаивает среди голых ветвей, агонизирует в разбитых лампочках соседних подъездов.

Сегодня местным жителям приснятся плохие сны.

Из кустов прямо перед женщиной на тротуар выскакивает человек трёхметрового роста. Пропорции его тела искажены. Руки-грабли, ноги-ходули. Октябрьский вечер смотрит на жертву из чёрных провалов глаз на смазанном лице. Мимолётный блик лунного света мелькает на лезвии громадного ножа, похожего на мачете. Я едва успеваю бросить контркошмар – иллюзия маньяка теряет ориентацию, тяжело утыкается в фонарный столб.

Женщина кричит. Прокуренное сопрано в сумеречной симфонии.

Кто-то наверняка слышит её. Но никто не придёт на помощь.

Кроме нас.

На противоположном конце двора появляется Лысый. Он тяжело бежит, шлёпает кроссовками по лужам, медленно исчезающим после недавнего дождя. У его ног начинает мерзко шевелиться жидкая грязь, в паре мест трескается асфальт. Но больше ничего не происходит – Молчун, как всегда, работает чётко, и кошмар-катаклизм гаснет, не успев полностью войти в реальность. Лысый подхватывает женщину, осевшую было на землю, под руки и тащит куда-то в сторону. Я прикрываю его с тыла.

Дылда с ножом поворачивается ко мне. Он перемещается рывками – будто из киноплёнки пропала часть кадров. Я неподвижен. Метрах в семи от меня по ветвям облетевшего тополя проходит дрожь. С тихим скрипом они выгибаются, как щупальца медузы – и хватают иллюзию.

Привет, Фантик. Но пасаран.

Трёхметровая фигура пытается вырваться. Несколько мелких веток ломаются и летят в темноту. Сущность явно не понимает, как её может удерживать материальный объект. Чёрные тополиные змеи сплетаются в гротескное подобие человеческой фигуры. Её рука – кровеносный сосуд тьмы - ползает по недовылепленному лицу жертвы. Иллюзия маньяка хочет кричать, но у неё нет голоса. Пальцы деревянного голема протыкают чёрные глаза, и трёхметровый рассеивается лёгким облаком тумана.

Понемногу отпускает. Отвратительный звон в ушах.

Вразвалку иду к Лысому. Слышу его чуть гнусавый голос. Он говорит со спасённой, усадив её на устланную подгнившими листьями скамейку.

- Наверное, вы переутомились. Это бывает… Знаете, маленький такой сон наяву, - он пытается улыбаться. Получается плохо.

- Но…

- Вы можете чётко описать то, что увидели?

- Я не уверена…

- Проблемы? – говорю я, подходя ближе.

- Всё в порядке, - Лысый поднимает взгляд. С тех пор, как мой старинный, ещё со студенческой скамьи, приятель потерял жену во время очередного прорыва, его правая бровь всегда начинает дёргаться во время разговора. – Вы можете идти или вас проводить? – он снова обращается к женщине.

- Нет, спасибо, - торопливо мотает она головой.

Я усмехаюсь про себя. Извечная стрижка под ноль, мешки под глазами и несколько старых шрамов – облик Лысого, как правило, не внушает людям доверия.

Впрочем, мой, наверное, тоже.

- Дерьмово выглядишь, - Лысый выражает солидарность, когда виновница торжества растворяется в темноте. – Не помяли?

Мотаю головой.

В молчании мы отправляемся к нашей «Газели», припаркованной в квартале отсюда под неблагородно ветшающей стеной унылой пятиэтажки.

Открываю заднюю дверь. Тусклая лампочка едва освещает капельницу и тело на носилках.

- Привет, - киваю я Молчуну. Седьмой год в коме. Наша круглосуточная система обнаружения и тяжёлая артиллерия.

Боковым зрением замечаю движение. Дурашливо чеканю:

- От лица личного состава выражаю благодарность за своевременную помощь в ликвидации противника!

Фантик любит эффектные появления. Сейчас он возникает из вихря палых листьев – на этот раз кленовых. С виду обычный человек – правда, очень худой и тонкокостный.

Унылая у нас компания: два психа, коматозник и сон-ренегат. Вроде четверо, а выпить не с кем.

- Что они нашли в этой дурёхе? – Лысый не в лучшем настроении. Я понимаю, приятель. Это не Надя.

- Ты же знаешь, - пожимаю я плечами. – Хорошую фантазию. Окно в наш мир.



2. Фаза пограничного сна



Пожилой кавказец за рулём позднего такси всю дорогу молчит, только его глаза с розовой поволокой иногда стреляют по стёклам заднего вида.

Фантастические узоры обвалившейся штукатурки в полумраке подъезда, безжалостный скрежет ключа в замке, начало театра в прихожей и неуютное тепло подогретой древней колонкой воды.

Дом, милый дом.

Беру с полки снотворное, притаившееся за недочитанным томиком Кастаньеды. Две ампулы – и никаких снов до самого утра. Холодный пластмассовый покой.

Последняя ампула укоризненно глядит на меня из разорванной упаковки.

Надо идти в аптеку. Хорошенькая продавщица ночной смены снова будет печально смотреть на меня усталыми глазами. Конечно, считает меня наркоманом.

А это разве не так, приятель?

Я мотаю головой. К чёрту. Прошло уже почти два года. Она не придёт.

Забираюсь в холодную постель, закрываю глаза.

Конечно же, я ошибаюсь.

Как пошло. Это Париж. От снотворного он отдаёт пластиком. Почему-то советским, город пахнет совсем как старые игрушки из раннего детства.

Она стоит на смотровой площадке набережной Сенны с видом на Эйфелеву башню. Чёрт его знает, где это. Никогда не бывал в Париже.

Моя немезида. Я охочусь за снами – и влюблён в один из них.

- Прости, но мне кажется, что мы всё уже обсудили, - говорю я вместо приветствия.

Вокруг снуют двухмерные арабы, в плоском небе толкутся нарисованные облака. Ветер доносит упрощённые запахи, превращая сложный букет чужого города в резкую вонь химикатов.

- Речь не о нас с тобой, - её голос никогда мне не снился, слова возникают прямо у меня в голове. – Я объясню. Но сначала честно ответь мне на один вопрос. Это важно.

Я молчу, по дурацкой привычке склонив голову на бок. Жду чего-то отвратного. Но ей удаётся меня удивить.

- Послушай, ты действительно хочешь победить? Считаешь добром вашу полную победу?

- Не знаю, к чему ты клонишь. Вы хотите отобрать у нас реальность. Заменить нас собой. А я хочу, чтобы все сны оставались снами, - отрезаю я.

- Раньше ты говорил по-другому, - она изящно хмурит тонкие брови. Моей мечте об идеальной женщине идёт что угодно.

- Ты знаешь, сколько я сделал, чтобы ты смогла войти в мой мир. Чтобы мы, - я впервые смотрю ей в глаза, - были вместе. Но всё, что я смог…

- …Вызвать Фантома, - заканчивает она. – Фантом – это опасный сон. Сон о саморазрушении. Те прорывы, с которыми борется ваша компания, - это ерунда. Вас слишком мало, вы не верите даже сами себе, не то что друг другу.

Я молчу. Я знаю, что она говорит правду.

- Прорывы много раз меняли вашу историю, Саша, - продолжает девушка. Беззвучное обращение жжёт меня беспламенным жаром. - Они несли новые идеи – и забирали старую реальность. Эта башня – она указывает тонкой рукой на символ города, – тоже из сна. Знаешь, кому приснилось падение Рима? Атомная бомба? Полёт Гагарина? Ваше глупое воображаемое оружие?

- Нет, - я качаю головой. - Зато я знаю цену. Например, Надю.

- Конечно. Очень хорошо знал. – Мысли тоже бывают исполнены презрения.

- Да, было, – говорю я с вызовом. - Дважды.

- Не будем об этом. Я пришла сказать о другом.

Снова пауза.

- Мой мир волнуется, Саша. Детские сны объявили войну памяти стариков. Кошмары стали бояться себя. Идеи-фикс пожирают трупы стереотипов. Что-то надвигается. Что-то страшное. Я вижу это в снах пророков. Это как-то связано с Фантомом. Я не знаю, что это. Но не думаю, что это – добро. Даже для вас.

- Откуда дровишки?

- Пророки тоже видят сны, - её улыбка в равной степени мучает нас обоих. – Собственно, только во сне большинство из них и заслуживает называться пророками.

- Не верю, что Фантик предаст нас, - качаю я головой. – У него уже была масса возможностей…

- Я тоже. И именно поэтому задала тебе свой вопрос. Просто подумай, хорошо?

Она вдруг прикасается своей ладонью к моим губам.

- Это всё, что мне известно. Не говори больше ничего. Я скоро уйду из твоих снов насовсем. Ты не даёшь мне жить. А когда даёшь… Наверное, это ещё хуже, - она опускает взгляд. - Но напоследок… Давай в наш любимый?

Здесь нет границ.

Она берёт меня за руку, и мы переносимся в то странное место, где я впервые увидел её. Больше никакого пластика, только лёгкий предгрозовой аромат озона. Ультрамариновая ночь и туман – сверху и снизу. Растущие из пустоты вековые деревья выстраиваются по линии горизонта. Здесь она светится изнутри, как фея Тинкербелл из диснеевского мультфильма. Начинает безумно красивый танец на лунных лучах.

Я знаю, что эти слёзы не существуют на самом деле. Время настоящих ещё придёт.

Вместе с настоящим стыдом.



3. Фаза глубокого сна



В наушниках беснуется «Дубовый Гай».

Я хочу умереть за Иисуса Христа!

И пусть его пулей станет игла!

И пусть моим телом станут вены руки!

Я хочу умереть от великой любви!

Мне нравится эта песня. Голос злого детства.

Утром в аптеке работает другая продавщица. Она стара и разочарована в молодости. Её глаза устали видеть. Она продаёт нужное мне средство без рецепта за символическую пятисотку. Ей наплевать.

Подмосковный октябрь всегда безнадёжен.

Ночью выпал первый снег, а теперь снова идёт дождь – последний реквием на могиле лета. Карманный конец света для коммунальных служб. Я иду мимо молчаливых кирпичных коробок, обросших мятыми трубами и погнутыми антеннами, неброских рекламных щитов, прохожу под колючей проволокой, протянутой поверху бетонных стен выброшенных на окраину заводов. У этого города нет лица. Он доживает последние десятилетия, он похож на парализованного паука, которого отложила в своей норе на чёрный день ненасытная оса-мегаполис.

Подвальная дверь усеяна пятнами ржавчины. Металл платит рыже-бурую дань осени.

Внутри, как всегда, горит свет. Молчун как-то подумал Лысому, что боится темноты.

Молчун когда-то сам нашёл Лысого. Во сне, конечно же. Тогда он лежал в реанимации и мысленно звал на помощь. Понимал, что долгое время бесплатно поддерживать его жизнь никто не собирается. Родственники не в счёт – Молчун не любил о них вспоминать. Как и о том, что с ним случилось.

Жаль, что я не умею думать с Молчуном, как Лысый. Моих способностей на это не хватает. Поэтому я сажусь на щербатый бетонный пол рядом с каталкой, закатываю рукав свитера и ввожу себе пять кубиков сна внутривенно.

Свет меркнет. С головой ныряю в антрацитовую бездну.

- Ты что творишь, лишенец?! – какой у Молчуна, оказывается, смешной голос.

- Спокойствие, только спокойствие, - мысли ворочаются медленно, вязнут в патоке бездны. – Мне нужна твоя помощь. Найди Фантика.

- Ты что,.. Ты… - от волнения его голос срывается. - Не мог Лысого попросить, что ли?

- Не мог.

Он делает паузу, успокаивается.

- Ты же знаешь, он скользкий тип. То там, то здесь. Я, конечно, попробую, но… Чёрт, поверить не могу! Идиот!

Темнота вокруг продолжает ругаться голосом Молчуна. Но я уже чувствую, как он начинает работать. Играет на струнах невидимого мироздания.

Здесь нет расстояний. Но моему проводнику нужно время. Я вижу, как высоко над головой проплывает царство снов. Скрученные спиралями города, искажённые лица людей, щекочущие прикосновения чувств.

Мы заплыли гораздо глубже. На дне этого омута – окончательная и бесповоротная смерть.

Наконец я вижу нашу цель.

Здесь у Фантома вместо лица маска древнегреческого трагика. Из разрезов глаз льётся мутно-серый, как фальшивое серебро, свет.

- Нам нужно поговорить.

- Она приходила к тебе, не так ли? Чёртова ведьма. Кстати, ты понял, что это она стащила три ампулы из твоей упаковки? На все четыре, наверное, силёнок не хватило. Интересно, кому они пригодятся по эту сторону?

- Ты должен объяснить мне, что собираешься делать, - игнорирую я его замечание. - И почему ничего нам не рассказал.

- Я? – он смеётся фальцетом самоубийцы. – Я уже не собираюсь, Александр. Моя партия сыграна. А про «не рассказал» - это и вовсе гнусная клевета. В рассказе и была вся соль. В передаче идеи.

Я уже не слушаю. Я кричу Молчуну: «Лысый! Быстрее!»

Лысый стоит на вершине громадной Идеи. Она сверкает алмазными гранями гения, давит монументальностью – которая выглядит как сложнейший часовой механизм размером с дом. Заклёпки смысла усеивают поверхности стальных парадигм. А где-то в центре, в сердце титанического двигателя, горит лукавый огонёк безумия.

Впервые в жизни я вижу Лысого по-настоящему удивлённым.

- Что это? – кричу я ему.

- Хотел потом показать, когда будет готово, - отозвался мой лучший друг. – Надо слегка доработать. Ты что-то в неурочный час…

Тут до него доходит.

- Что с тобой? Молчун? Ты здесь? Это не смешно!

Мне уже не нужен его ответ. Я сознаю.

Это Идея из бездны хаоса. Неповторимая в своём безумии. Одноразовая идея, способная перевернуть мир.

Из каких глубин всеобщего подсознания ты достал её, Фантик?

Мне становится по-настоящему страшно.

- Этого нельзя делать! – кричу я Лысому.

- Почему? Ты не понимаешь – это ведь наша победа! Настоящая, полная победа! Одна на всех, мать твою!

- Ты откатишь всё! Все изменения, совершённые снами! Весь мир! Изменишь историю на тысячелетия назад! Тебя не будет! Нас всех!

Он далеко, но даже отсюда я вижу его глаза. В них только Надя.

- Ты не можешь этого знать!

Я чувствую рядом Молчуна. Чувствую его растерянность. Он, пожалуй, немного маловат для этой Идеи.

Обычно я гораздо слабее Лысого. Но не сегодня. В это утро, когда реальность бредит перед долгим зимним сном, мы на равных.

Огненные ленты сомнений чертят пространство между нами. Я наношу удар в сердце Идеи – и тут же получаю чувствительный удар фрактальным молотом апатии. Мы сражаемся разящими клинками понятий, наперегонки сочиняем сценарии собственной победы.

В бой идут наши воспоминания. Дождливым летом мы болтаем ни о чём на рыбалке. Не клюет. В середине позапрошлого октября мы пьём пиво на скамейке с каким-то странным подростком-дегенератом. Он сипло смеётся, во рту не хватает зубов. Лысый знакомит меня с Надей. Всем троим уже тогда почему-то неловко.

Для описания этой битвы не хватает слов. Это как вечность в потраченной зря секунде.

Мой бывший друг падает во все стороны сразу, окружённый вихрем обломков.

Я слишком поздно понимаю, что Лысый успел по-настоящему проникнуться Идеей. Слиться с ней.

Он уже далеко. И уходит всё дальше. Оттуда его не достать даже Молчуну.

Это та возможность, о которой я так долго мечтал. Размен. Один туда, другая обратно.

Меня тянет вверх. Я гляжу в испуганные глаза мечты.

В эти мгновения я чувствую себя богом. Творю свою любовь.

Это жуткое ощущение, поверьте.



4. Пробуждение



Снова октябрь. Временная петля диаметром в три года.

Склонив голову на бок, я стою над свежей могилой. Дождь накрывает мир своей особенной шумной тишиной. Наверное, это хорошее место – пусть и на окраине кладбища, я никогда не был богат. Лысому бы понравилось.

Над соседними надгробиями тлеют холодные серые огни скорби. После глубокого погружения я стал чувствовать острее.

Мой идеал не нашёл себе места в этих бесконечных октябрях. Наверное, я недостаточно хорошо её выдумал. Привычки, увлечения, любимое дело… Это были по-своему страшные годы. Она металась от любопытства к аутизму, от истерики к стоицизму.

Тяжело иметь половину души.

Я не мог всегда быть рядом. Она погибла чудовищно просто – пьяный водитель вылетел на тротуар. Лысый не умер бы так тривиально.

Нашей банды больше нет.

Молчун вышел из комы. Выныривая, я утащил его с собой. Он оказался хорошим мужиком. Без всяких способностей к войне со снами. Раз в полгода звонит, хотя у него уже появилась семья.

Фантик всё так же бродит где-то между сном и явью. Акула в мутных водах пробуждения, беспощадный страж границы. Он действительно не предавал нас. Это сделал я.

Наверняка где-то есть и другие. Колёса истории перемелют всех.

Отвожу взгляд. Замечаю, как один из пепельных огней, совсем слабый, окончательно гаснет. Кого-то забыли. Навсегда.

Мне очень хочется сойти с ума. Но что-то, связанное с моей мёртвой мечтой, держит меня на краю.

У неё всё-таки случился кусочек настоящей жизни. Она так этого хотела. И пусть я не уверен, что всё это было добром.

Я больше не гонюсь за сновидениями.

Октябрь 2012 г.

Адливун (чукчапанк, однако), ч. 2

Кыгиты бросился бежать. Счёт времени шёл на секунды. Юноша на бегу сунул руку в кожаный мешочек с птичьими костями. Тут же он почувствовал, как что-то твёрдое обволакивает кисть и стремительно ползёт всё выше по руке. В следующее мгновение из приоткрытой горловины мешка вылетел совиный череп, стремительно растущий в размерах. Когда ещё через секунду он опустился на голову Кыгиты, то уже достиг рабочих габаритов и мягко на неё наделся.

Не останавливаясь, юноша поправил шлем и набросил поверх него капюшон. Остальные кости экзоскелета полярной совы ещё продолжали растекаться поверх кухлянки, слегка сковывая движения, когда Кыгиты увидел стоянку транспорта. Но как только последняя косточка заняла своё уготованное шаманскими обрядами место, по телу разлилась невероятная лёгкость, гулко застучало в ушах, а мир вокруг замедлился. Кыгиты взлетел в седло на вид почти нового красного снегохода с летучими обводами. Ломать стартёр юношу в своё время научил отец. Удар, треск пластика. Между замкнутыми проводами проскочила искра, и двигатель взревел разъярённым нануком. Траки на миг окутало зелёное пламя - костюм сообщал машине ускорение. Вокруг уже суетились разбуженные шумом люди и нелюди, сзади показались вендиго, и Кыгиты направил машину прямо на костяную стену.

В следующий момент снегоход красной стрелой взмыл в воздух, перелетел через стену и плавно приземлился снаружи, а использованная батарея-позвонок вывалилась из экзоскелета и с шипением упала в утоптанный снег.

Не успел Кыгиты в очередной раз пожалеть, что батарея в костюме была только одна, как услышал жуткий звук, идущий откуда-то сзади... и снизу?

Сердце бешено заплясало под бубен смертельного ужаса. Кыгиты сразу догадался, кто именно явился за ним, хотя никогда раньше его не встречал.

Земля трещала, содрогаясь в агонии, как человек, пронзённый насквозь зазубренным гарпуном. Рядом со снегоходом почва треснула, с оглушительным грохотом на поверхность вырвался ледяной гейзер, и Кыгиты пришлось резко уводить машину вправо. Следующий подземный толчок оказался сильнее — юноша едва не вылетел из седла. Обдало жутким холодом, в лицо сыпануло ледяной крошкой, Кыгиты отвернулся и тут наконец наткнулся взглядом на то, что его преследовало.

Это был тыкывак — подземный демон с Полюса, верный спутник и цепной пёс вендиго. Хотя старая Тына-твал как-то рассказывала, что на самом деле всё наоборот, и тыкывак вовсе не раб, а повелитель, наделённый абсолютной властью.

Три конечности, расположенные на теле, как показалось Кыгиты, случайным образом. Две из них — те, что росли поближе к покрытой наростами морде цвета старого льда — явно были приспособлены для копания, задняя служила для толчков и прыжков. Круглые бельмастые глаза плыли рядом с мордой, отдельно от неё. Из провала на месте носа свешивался снежный вихрь, похожий на уродливый хобот. Широкий рыбий рот скалился каменными зубами.

Существо с немыслимой для его размеров скоростью ушло под землю. Там, где оно находилось только что, остался так хорошо знакомый ледяной столб.

Похоже, настало время молиться. Вот только ораветланы — у Кыгиты так и не получилось подумать «мы» - не верили в богов.

Они их просто боялись.

Земля снова затрещала. Слишком близко. Кыгиты дёрнулся, перенося свой вес вправо и наклоняя снегоход. Удар. Почти падение — охотник успел оттолкнуться от земли копьём. Править машиной пришлось одной рукой.

Вперёд — и меньше поворотов. Нужна скорость. Ветер ударил в лицо и сорвал капюшон с головы Кыгиты.

Впереди гнилыми зубами торчали скалы. Клыки тундры. А бескрайняя равнина – её огромный шершавый язык, покрытый снежной слюной.

Тундре нравится слизывать нас. Наши души пахнут рыбой и олениной.

Кыгиты выждал, пока снегоход не приблизится к расщелине между двумя скалами. Выхватил из сумки Светоч и помахал им в воздухе.

Нет, Тына-твал не права. Это всего лишь зверь. Хорошая собачка.

Атака последовала через миг после того, как острый край одной из скал прорвал Кыгиты штанину и аккуратно снял лоскут кожи с левой ноги.

Демон с грохотом врезался в камень.

Его далёкий рёв ещё долго доносился до Кыгиты. Но было уже не страшно. Тыкывак отстал.

Какое-то время Кыгиты потряхивало, и он ехал, судорожно вцепившись в руль.

Конечно, не к Кочующему городу.

Через некоторое время впереди возник купол Метеостанции. Вокруг неё из снега торчали покосившиеся шесты, флаги на которых давно истлели. Краска на стене облупилась, но ещё можно было различить древний триколор и намалёванный много позднее символ Великого Стойбища Паналыка - Толстого Песца, символ смерти, который никто так и не удосужился свести с тех пор, как легендарный полководец вместе со всем своим войском попал в бурю, сбился с пути и сгинул где-то посреди Молчаливой равнины. Ворота, конечно же, были заперты. Но рядом гостеприимно зияла дыра в стене.

Почему-то Кыгиты был уверен — здесь он будет в безопасности.

Тормозя, он резко развернул снегоход, взметнув снежный шлейф. Соскочил на снег, и, спотыкаясь, побежал к стене.

Внутри намело снега почти по пояс. Чтобы открыть дверь во внутренние помещения, Кыгиты пришлось по-собачьи раскапывать её руками. За дверью снега уже не оказалось. Как и света. Последнее обстоятельство, впрочем, большой проблемой не стало — в темноте почти сразу заработало ночное зрение костюма. Мир обрёл чёткость и окрасился в зеленоватый цвет.

«Спасибо, Сова», - подумал Кыгиты и, прихрамывая, побрёл по промёрзшему коридору. Он ничего не мог понять из многочисленных надписей на южных языках, попадавшихся по пути, и лишь иногда останавливался, разглядывая незнакомые руны, выжженные в металле, странные карты, совершенно неуместные здесь картины в массивных рамах и фотографии, с которых ему улыбались мёртвые.

Наконец он добрался до большого круглого зала, где на стене увидел огромную карту Адливуна. Очертания берегов несколько удивили его, но были всё-таки узнаваемы, особенно если добавить сушу в местах, где местность была заштрихована красным карандашом, и провести береговую линию там, где пролегал чёрный пунктир. Аккуратным типографским шрифтом посреди карты была напечатана надпись на языке южан, которую Кыгиты, несколько неожиданно для самого себя, смог прочесть.

Она гласила: «А когда умер ты?»

- Расширяешь кругозор? Похвально.

Владимир выступил из скопившейся в углу густой темноты. Одна из линз его очков полностью растаяла, и оправа теперь наполовину пустовала. Лишённый оптики глаз близоруко щурился. Второй недобро смеялся. А ещё одним глазом на Кыгиты уставилось нелепое дуло костяного пистолета в правой руке Владимира. Техношаман кивнул в сторону карты.

- Роза ветров конца света. Они что-то знали. Может, им никто не поверил. Может, они недооценили угрозу... В результате мир разрезан на части, законы физики превратились в правила с десятками исключений, а несколько тысяч человек оказались здесь - среди проснувшихся демонов.

- Вы могли бы починить ваши очки у вендиго на Ярмарке, - заметил Кыгиты.

- Думаю, ты уже понял, почему я этого не сделал. Отдай мне Светоч.

- Я не могу отдать его тебе. Он нужен...

- Ах да, - перебил его Владимир. - Это облегчит переговоры. Ко мне, дух!

Бледная, полупрозрачная тень молниеносно выскочила из компаса Кыгиты и втянулась в амулет техношамана.

Юноша почувствовал, как рушится изнутри.

- Инуиты не лишены природной смекалки. Изобрели весьма полезного духа. Разреши представить, - Владимир потряс амулетом, - тыгиса, версия 3.15. Заставляет того, в кого вселится, воровать. И прятать украденное в надёжном месте. Нетрудно понять, что место выбирал я. Вендиго чуют Светоч за многие километры. Но сюда им не войти — это место я готовил всю прошлую Ночь.

Кыгиты вспомнил руны на стенах, прищурил глаза и сжал кулаки.

- Конечно, по своей воле ты не стал бы воровать у вендиго их Светоч, - равнодушным тоном отчеканил Владимир. - Потому что ты, как и всякий дурак, склонен добровольно ставить себя на место других. И в случае вендиго ты почувствовал родство с ними: для ораветланов ты почти настолько же чужой. Я же, наоборот, предпочитаю ставить других на своё место. Впрочем, не стану пенять на дураков. Без них жить было бы скучно. И сложно, - и он протянул левую руку в кожаной перчатке.

- И всё-таки... Зачем он тебе? - Кыгиты одну за одной готовил мышцы к рывку.

- Ты был у Ледяной Границы? - вопросом на вопрос ответил южанин.

- Ты хочешь... пересечь её? Покинуть Адливун? - скрыть удивление у Кыгиты не получилось.

Техношаман просто и коротко кивнул.

- Это безумие, - бросил юноша.

- Мне решать, - покачал головой Владимир и дёрнул пальцами протянутой руки. - Моё терпение на исходе. Знаешь, я ведь хотел предложить тебе отправиться со мной – но что-то подсказывает мне, что ты не согласишься.

Прыгать вперёд было бессмысленно — Владимир предусмотрительно сохранял дистанцию. Поэтому Кыгиты молниеносно нырнул в темноту бокового коридора. Щелчок, острая кость звякнула о металл рядом с плечом. Ещё посмотрим, чья возьмёт! Кыгиты видит в темноте, он быстрее — и двигается почти бесшумно.

- Надеешься на костюм? Зря. Очень зря, - вздохнул техношаман. На секунду возникшее в его голосе сожаление казалось почти искренним.

Кыгиты услышал позади душераздирающий звук, похожий на скрип сотен гвоздей по стеклу. Техношаман призывал каких-то демонов. Из щели между переборками на Кыгиты посмотрел громадный карий глаз. Кровавые ниточки в белке, чёрная дрожащая бездна зрачка. Юноша ткнул копьём в щель и отпрыгнул в сторону.

Исситок. И, судя по всему, не один.

Кыгиты попробовал вспомнить, как хоронили его мать, обгляданную диким исситоком. Вспоминалось плохо. Было обыденно холодно. У него был насморк. Сопли и удушливый холод. Нечем дышать.

Маленький смешной Кыгиты из прошлого посмотрел на погребальное ложе, шмыгнул носом и дёрнул отца за рукав:

- Это ведь не мама, да? Мама красивая...

Тонкие веточки карликовой берёзы занимались пламенем – одна за другой.

Он уже не помнил, что тогда ответил отец.

Кыгиты побежал. Жуткое замёрзшее эхо разносило по коридорам быстрые звуки шагов и мертвенно-спокойную речь Владимира.

- У тебя есть дети? - Пауза. Слишком короткая, чтобы вместить ответ. - Конечно же, нет. Куда тебе, наивный ораветланский юноша! У тебя нет будущего, так проще. А у меня есть дочь, прекрасный маленький человечек, который никогда никому не делал ничего плохого. Ей семь лет, но самого лета она не видела никогда. Я говорю о настоящем лете, а не о месяце в Полдень, когда сходит снег и гнус высасывает людей заживо. Она никогда не пробовала хлеба. Я не могу заставить её поверить, что вмёрзший в айсберг ледокол у Зубастого Берега, в трюме которого мы живём, когда-то мог плавать. Он ведь железный, он бы утонул, - вот что она отвечает мне! Она не верит, что его сделали такие же люди, как мы.

У тебя нет и прошлого. Тебе очень просто. Ты не читал книг о старом мире, ты не знаешь, как их слова звучат в голове, день ото дня, год от года, и так всю жизнь. Ты не можешь понять, как целый народ — мой народ! - может жить одной только чужой памятью. Ведь мы были лучшими! Были сильнее, храбрее и самоотверженнее других! И только поэтому оказались здесь, на этой чёртовой льдине. Мы искали для них...

- Какая разница, что вы искали? - прошептал Кыгиты. - Вы нашли только смерть. Крупнейшее месторождение смерти в мире.

Он понял, куда и зачем гонят его исситоки, ещё до того, как оказался в разрушенной секции станции. Сквозь дыры в стене сочились лучи света. Они больно резанули по глазам, но Кыгиты был готов и предварительно зажмурился.

Владимир больше не таился. Он был за углом и приближался быстрым шагом, надеясь застать загнанного в угол и ослеплённого ярким светом противника врасплох.

Именно на это и рассчитывал Кыгиты.

Он потёр пальцем руну на древке своего копья.

Один из лучей света вдруг сместился, высветив оборванный кабель на полу. Шаги раздавались всё ближе. Другие лучи тоже начали двигаться, потом застыли. Секунду Кыгиты колебался. Как это может сработать? Если что-то не так с системой фокусировки, ему конец. И вдруг он понял.

Со всей силы он метнул копьё прямо по солнечному лучу.

Древком вперёд.

Отскок от стены был совершенно немыслимым и наверняка противоречил тем простым законам механики, о которых знали обитавшие здесь раньше южане.

Короткий вскрик утонул в тишине. Кыгиты метнулся на звук, сжимая в руке нож.

Владимир лежал посреди коридора в нелепой позе – не на боку и не на спине. Копьё пронзило его насквозь. Руки южанина судорожно подёргивались. Рядом валялись лишённые магической подпитки исситоки, бешено вращаясь на полу. Из-под кухлянки расползалось красное пятно.

- Копьё с солнечным наведением... – он говорил сипло и глухо, то и дело пуская ртом кровавые пузыри. Очевидно, копьё пробило легкое. - Ох уж эти высокие чукотские технологии... Кхе-кхе... Скажи, парень... Какой идиот сказал тебе, что ты сможешь... - он захрипел, сглотнул, медленно моргая, - ...вылечить Замерзание с помощью этой штуки?

Кыгиты твёрдо взглянул Владимиру в глаза:

- Ты лжёшь.

Владимир усмехнулся.

- Может быть... Я не знаю, парень. Никто ещё... не пробовал. Кхе, - Владимир судорожно попытался сплюнуть, но не смог. - Когда живёшь последней надеждой, так легко позабыть, что ей может жить кто-то ещё...

Усмешка навсегда застыла на его губах.

...Всё было кончено. Теперь Окко-н выживет. А может, и нет.

А вот подземный демон умрёт наверняка. Как и девушка с глазами-льдинками. И её братья и сёстры...

Когда-то мир сжался. Но как всё-таки соблазнительно сжать его ещё - до нескольких близких судеб!

Кыгиты вышел наружу, под оглушительно бледный свет солнца.

Трём фигурам в белом, преградившим ему путь, Кыгиты почти обрадовался. За их спинами, мерно покачиваясь на задней лапе, высился тыкывак. Два мутных шара глаз медленно двигались вокруг безобразной головы по вытянутым орбитам. Впереди стояла всё та же девушка. Её проклятые глаза не плакали. Они просто потеряли блеск.

«Не бей, всех их не убей!»

Зачем вы в тот раз оставили Владимира в живых?

- Пожалуйста, - сглотнув, начал юноша. - Выслушайте меня.

Кыгиты откинул капюшон и подставил лицо Ятъёл-Чьэчен, Морозу-Лисе. Почти ласковому, медленно пьющему человеческие силы и ласково, словно под руку, ведущему к смерти. Спина всё ещё болела от ударов палкой, а правая рука отказывалась слушаться. Кыгиты был рад этой боли: обычно воров изгоняли в тундру на верную смерть. Вендиго заступились за юношу на скоротечном суде. Владелец снегохода с Ярмарки, получив своё имущество назад, удовлетворился символическим наказанием. О том, как теперь на него будут смотреть соплеменники, Кыгиты старался не думать. Что более эфемерно, чем будущее? Главным сейчас было другое.

На расстоянии вытянутой руки стояла Окко-н.

Да, вендиго не солгали. Они согласились помочь ей.

Нет, они не стали даже пробовать лечить её. Замерзание действительно неизлечимо.

Они просто направили течение болезни в иное русло. Замёрзшему не страшен холод.

На Кыгиты сквозь льдинки в глазах смотрела новая вендиго. Светоч всё-таки будет греть её.

Так вот ты какая, мертворожденная любовь. Хорошо выглядишь.

Рядом стояли жители Кочующего города. Усталый и враз постаревший непонятно отчего Мэмыл, Вождь, с непонятной тревогой смотревший на Ролт-ына, Ролт-ын, не смотревший на отца, и даже безумная Вакат-Ваал. Старой Тыны-твал не было — за время отсутствия Кыгиты она успела умереть во сне. Выбивавшиеся из-под капюшонов пряди волос неряшливо трепал ветер. Лица настоящих людей светились настоящей радостью. Конечно, они радовались не тому, что Окко-н жива, может ходить и разговаривать.

Ораветланы были рады, что она, наконец, уходит.

- И всё-таки почему? - снова спросил Кыгиты. Он не мог не задать этот вопрос в двенадцатый раз.

- Ты похитил Светоч. Этому преступлению нет полного прощения. Есть только искупление. Мы не можем доверять тебе, и ты не пойдёшь с нами, - снова ответила девушка-вендиго. Она повторяла это слово в слово, терпеливая, как вьюга, поющая умирающему последнюю колыбельную. Но сейчас вдруг добавила:

- Пойми, тыгиса не изменяет человеческую сущность полностью. Просто колеблет чаши весов. Тебе с нами не по пути.

Потом она взяла в свою руку тонкие холодные пальцы Окко-н, и они стали подниматься на холм. Кыгиты молча смотрел им вслед. Он не знал, чего ждёт. Может быть, того, что Окко-н улыбнётся ему на прощание. А может быть, того, что она обернётся - и вдруг запричитает, проклянёт его до седьмого колена, закричит, что её новая жизнь хуже смерти.

Достигнув вершины холма, Окко-н и снежная девушка, имени которой Кыгиты так и не узнал, действительно обернулись, не размыкая рук. Но они молчали. И Кыгиты вдруг понял, что они не смотрят ни на него, ни на город под холмом. Они смотрели за край земли, как будто могли увидеть там Юг, таким, каким он был в легендах, тёплым и прекрасным. А через мгновение они отвернулись от него и снова двинулись вперёд, туда, где им не придётся больше ни смеяться, ни плакать.

«Ты ошибаешься», - подумал Кыгиты, сухими глазами глядя на опустевшую вершину холма. – «Нам по пути. Нам всем. Потому что Граница – в любой стороне. Там ждут все ответы. Можем ли мы найти утраченный мир? Можем ли мы найти новых себя? А ещё… Живы мы или всё-таки нет?»

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com

Адливун (чукчапанк, однако), ч. 1

1 место на конкурсе "Мини-проза", осень 2012 г.

- И всё-таки ты зря отправился с нами, - неожиданно обернувшись, сказал Мэмыл.

Кыгиты слегка вздрогнул. Мыслями он был далеко.

- Все молодые мечтают побывать на Ярмарке, - уклончиво ответил он.

- И ни один из них не понимает, насколько она важна, - покачал головой старый оленевод. - Да, я надеюсь, ты получишь новый ценный опыт. Но какую его часть ты усвоишь, если не найдёшь на Ярмарке того, что ищешь?

Кыгиты не ответил, упрямо глядя Мэмылу в глаза. Чёрные, раскосые и узкие глаза настоящего ораветлана, в которых можно увидеть всё, чего в них нет. Настоящие бойницы в стене, охранявшей душу от вечной стужи. Сам Кыгиты был полукровкой, его покойная мать происходила из нордменов Каменных лесов. И хотя вся его недолгая жизнь прошла в Кочующем городе, среди ораветланов, иногда молодому охотнику по-прежнему казалось, что он ничего о них не знает. А вот его самого окружающие читали с обидной лёгкостью, словно непристойный стишок, нацарапанный ребёнком на треснувшем моржовом клыке.

Прежде, чем отвернуться и сосредоточиться на управлении упряжкой, Мэмыл сказал что-то ещё, но его слова унёс порыв ветра. Кыгиты не слушал. Ярмарка была его последней надеждой. Место, где можно купить всё. Даже чудо.

Ездовые собаки неслись по свежему снегу навстречу геологически медленно восходящему солнцу, изредка оглашая безбрежную тундру задорным лаем. Вступившее в свои права Утро разметало в клочья тьму, правившую в этих местах последние полгода. Лёгкий бодрящий морозец покусывал щёки и торопил вперёд. Такой мороз ораветланы называли Ины-чьэчен, Мороз-Волк. Казалось, сейчас этот призрачный волк бежал в упряжке рядом со старым Черноухом, издевательски виляя хвостом перед носом неугомонного Клыка, а Клык будто бы пытался тяпнуть наглеца – и ловил только воздух, привычно пощёлкивая зубами.

Воспоминания снова затянули Кыгиты в свой тихий омут. Он снова подумал о тонких, хрупких пальцах Окко-н, которые сжимал в своей ладони в последнее Спокойствие года. И чувствовал, как эти пальцы постепенно остывают. Он лежал рядом и слышал её запах. Летом Окко-н всегда пахла горько-сладким букетом душистых трав, а зимой - свежей и вкусной жареной рыбой. Теперь же от неё шёл совсем иной запах, от которого Кыгиты было тошно. Но он просто лежал и молчал. Окко-н тоже молчала. Она всегда умела молчать. Другие жители Кочующего города считали её странной. Может быть, поэтому она умела не замечать его слишком больших и слишком синих глаз, за которые другие дети дразнили Кыгиты «кикирном» и которые ему иногда так хотелось выколоть.

Маленькой Окко-н часто ссорилась со своими ещё при жизни похожими на призраков родителями, любила убегать в тундру и подолгу бродить там одна, собирая камешки необычной формы и снежноцветы. У неё имелся странный талант находить эти редкие цветы — иногда за один раз она набирала десяток, хотя сам Кыгиты так и не нашёл ни одного за всю свою жизнь. А потом она садилась на один из когда-то принесённых всемогущим древним ледником громадных валунов, брала цветок в руки и медленно, по одному, обрывала лепестки, бросая их на ветер и наблюдая, как на лету они рассыпаются облачками холодного пепла. Именно в тундре они с Кыгиты и познакомились по-настоящему, стали искать пустоту вместе.

Окко-н, наверное, её нашла.

Тундра размеренно текла вокруг утёсов-упряжек. То тут, то там почти безупречную плоскость ландшафта стали нарушать странные ледяные столбы почти метровой высоты. Солнечный луч, отразившись от покатого бока одного из них, заставил Кыгиты прищуриться и козырьком приставить ко лбу ладонь.

- Хех, - крякнул Мэмыл в усы, - Похоже, здесь прошла Настоящая Стужа.

- Так далеко от Полюса? - усомнился Кыгиты.

- Мой дед рассмеялся бы тебе в лицо, - задумчиво сказал Мэмыл. - Он видел и не такое.

- Это значит, что «и не такое» случалось во времена, когда уходил Юг? - Кыгиты настороженно поглядел на спутника. – Когда мы все потерялись?

Мэмыл передёрнул плечами, но ничего не ответил.

- Эй, а ну-ка стой! Я что-то вижу! - прервал его Кыгиты. Через миг его поддержал дружный лай собачьего хора.

У подножья одного из столбов Кыгиты заметил какое-то движение. Инстинктивно юноша бросил взгляд на небо, удостоверился, что облака не заслоняют солнце, завёл руку за спину и положил палец на древко закреплённого в разгрузке из жил копья, нащупывая вырезанную на полированной кости руну.

Это был матёрый амарок. Огромный, ростом с человека, белый волк царственно сверлил караванщиков непроницаемым взглядом янтарных глаз. Красивый, как смерть молодого героя. А у его ног лежало нечто ещё более любопытное. Опрокинутый на бок снегоход, старый, с язвами ржавчины на корпусе. Рядом в снегу темнело тело пилота.

Караван остановился, ораветланы закричали и приготовили оружие. Визгливо надрывались собаки, явно, впрочем, не горя желанием приближаться к белому властелину тундры. Громадный зверь, быстро оценив соотношение сил, уступил, попятился, но сделал это неспешно, с достоинством. Кыгиты был готов поклясться, что поза белого волка выражает презрение к добыче. Словно он не собирался её съедать, а хотел лишь пронаблюдать, как она станет частью вечной мерзлоты. Порыв ветра поднял с земли облако ледяной пыли, скрыв амарока за белой пеленой. Когда через несколько мгновений пыль вновь осела, зверя поблизости уже не было.

Кыгиты вместе с Мэмылом и двумя другими караванщиками слезли с упряжек и подбежали к трупу пилота. Им оказался южанин с короткими русыми волосами, облачённый в мешковатые одежды техношамана. На его сломанном носу каким-то чудом держались массивные очки с оправой из оленьего рога и отливающими синевой линзами из вендигосского льда. Такой лёд не тает даже в самом протопленном чуме, но сейчас одна из линз треснула от удара и медленно растекалась, хотя Ины-чьэчен не прекращал покусывать лицо Кыгиты.

И вдруг рука мертвеца шевельнулась.

- Спирт, - прохрипел техношаман. - Фляга...

Кыгиты бросился к южанину, подхватил его под руки, отыскал на поясе заветную флягу, отвинтил крышку и прижал горлышко к окоченевшим губам. Часть жидкости пролилась мимо, техношаман закашлялся. Кыгиты заметил, что горлышко фляги густо смазано тюленьим жиром – чтобы не примерзали губы – и поморщился, представив, каково её содержимое на вкус.

Напиток богов.

- Владимир... - представился южанин, с трудом моргая промёрзшими веками.

Подскочил Мэмыл, помог дотащить Владимира до саней. Кыгиты растёр кисти техношамана и укрыл его шкурами в несколько слоёв.

- Держись, - шепнул он обмороженному.

Караван вновь тронулся в путь. Мэмыл несколько раз о чём-то спрашивал нежданного пассажира. Владимир отвечал, с каждым разом всё увереннее. Искажённые тундрой голоса доносились и с других саней. Кыгиты не слушал.

Через пару часов на горизонте показалась и стала расти ввысь широкая желтоватая полоса. Скоро Кыгиты смог различить детали.

Кости. Огромная груда костей. Впрочем, нет. Здесь была система. Рёбра китов как опорные стойки, оленьи берцовые кости — перекладины, мелкие птичьи — гвозди. Стена.

- Мы прибыли, - сказал Мэмыл. Кыгиты показалось, что он улыбнулся уголками губ. - Это — Костяной город.

Вид россыпи костей напомнил Кыгиты, как однажды они с Окко-н нашли в тундре кладбище леммингов. Огромные туши напоминали горы, и дети устроили игру в прятки среди рёбер. Кыгиты думал, что отлично спрятался под лапой, как вдруг столкнулся с Окко-н лицом к лицу. То был один из немногих дней, когда ему довелось услышать её смех. Странный, почти беззвучный, чем-то похожий на полуденную капель. Мальчишка тогда не понял, чем он вызван, и даже немного обиделся. Понимание пришло позже, когда во время общего танца на недавнем празднике Солнца Окко-н засмеялась снова, совсем как в тот раз, ловко увернулась от протянутой руки сына Вождя Ролт-ына, толстого нескладного подростка с рябым лицом, и скользнула к Кыгиты. А потом они на долгие пять минут стали центром мира, вокруг которого закружились цветущая тундра и холодные небеса.

Кыгиты вздохнул. О детской глупости не принято сожалеть.

Караван подъехал к воротам. У входа стояли двое стражей-инуитов в моржовых экзоскелетах, покрытых письменами на забытых языках. Когда караван приблизился, один из них вскинул руку, в костяной щиток которой был встроен табельный бивень, и поприветствовал караванщиков. Когда Мэмыл хотел обернуться, чтобы показать на Владимира и объяснить его историю, то увидел, что техношаман уже полностью пришёл в себя и уверенно сидит, прикрывшись шкурами.

«Силён», - с уважением подумал Кыгиты, заметив это.

Из-за выступа стены вышла и потянулась к воротам процессия вендиго. Издали загадочных обитателей Полюса вполне можно было принять за людей. Впереди всех шагала девушка с точёными чертами лица. Её гладкая бледная кожа отливала серебром от обилия маленьких льдинок. На мочках ушей поблёскивали серьги-снежинки. Волосы, брови и ресницы вендиго были сотканы из инея.

А в руках девушка несла светящийся шар размером с человеческую голову.

Владимир снял очки, натянул на плечи шкуру, протёр уцелевшую линзу и вдруг толкнул Кыгиты в бок локтем.

- Знаешь, что это? - спросил он, ухмыльнувшись.

- Да. Они называют это Светочем. Никак не могу понять, почему источник жизненной энергии расы, обожающей холод, сам тёплый?

- Просто это тепло - единственное, что делает их живыми, - улыбнулся Владимир.

Кыгиты помнил рассказы старой слепой Тына-твал о Паналыке, величайшем завоевателе Адливуна за всю историю, собравшем под свои знамёна почти тысячу человек и покорившим земли от Метеостанций до Порта Стальных Холодов. Сражаясь с непокорными вендиго, Паналык отбил у них Светоч. Слепая старуха с плохо скрываемым в надтреснутом голосе удовлетворением живописала, как вендиго стали умирать один за другим, их прекрасная кожа трескалась, а глаза, - здесь она всегда делала драматическую паузу, - таяли и растекались потоками слёз.

- Неужели они тоже пришли сюда торговать?

- Вряд ли, - покачал головой Владимир. - Разве что мелочами. Скорее, у них какое-то дело к вождю инуитов.

Они миновали огромные ворота из костей нануков и леммингов, которые закрылись за ними, приводимые в движение сложнейшими механизмами из тысяч мелких костей, смазанных ворванью и покрытых шаманскими рунами.

За воротами караван остановился. Владимир вылез из-под шкуры, удивительно бодро спрыгнул на снег.

- Спасибо вам, люди из Кочующего города! Я обязан вам жизнью. Особенно тебе, - техношаман обернулся к Кыгиты. - Ведь это ты заметил меня первым, верно? Возьми это в знак моей благодарности, - и он протянул охотнику небольшой круглый предмет.

- Настоящий компас? - недоверчиво спросил Кыгиты.

Техношаман только улыбнулся и кивнул. Ораветлан-полукровка осторожно взял компас и взвесил на ладони. Поднял глаза на Владимира:

- Вы умеете возвращать долги.

- Приятно слышать. Прощайте, - и техношаман бодро зашагал по проходу между стендами.

Кыгиты огляделся. Караванщики слезли с саней. Теперь они суетились, расставляли палатки, оживлённо перекрикивались между собой и с другими посетителями ярмарки. Никому не было до него дела. Наконец Кыгиты наткнулся на тяжёлый взгляд Мэмыла. Старый оленевод молчал и хмуро смотрел из-под бровей, но вдруг едва заметно кивнул.

Кыгиты сдержал печальную улыбку, кивнул в ответ и отправился на поиски.

В другое время юноша во все глаза глядел бы на жителей Адливуна, собравшихся на Ярмарку, - здесь было на кого посмотреть. Но сейчас им двигала только одна цель, и он не обращал особого внимания на деловитых местных инуитов, на торговавших бесценной древесиной высоких светловолосых нордменов с полуострова Каменных Лесов, где по слухам обитали девушки-мухоморы, и на шнырявших под прилавками с едой откормленных микромамонтов, стремящихся ухватить гибкими хоботами плохо лежащий кусок. Лишь однажды юноша свернул, обойдя по дуге мечущегося в тесной клетке кикирна, похожего на большого лысого пса с огромными голубыми глазами. Посетители Ярмарки старались держаться от демона подальше - он излучал ауру физически непереносимого ужаса. Впрочем, сам кикирн, похоже, был испуган не меньше.

Кыгиты сразу направился туда, где потомки южан, вечные пленники Адливуна и своих собственных традиций, жители Колонии Номер Ноль, торговали хай-теком. Бригада жилистых рабочих в бесформенных телогрейках, принадлежавших к касте Зэков, деловито разгружала бронированный вездеход с товаром. Один из Надзирателей, носивший линялую чёрную униформу с каким-то обречённым достоинством, зябко приплясывал за прилавком и хрипло выкрикивал:

- Настоящая сталь! Меньше десяти переплавок! Посуда, приборы, оружие!

- Правду ли говорят, что ваши лекарства — лучшие на свете? - подошёл к нему Кыгиты.

- Лучшее из старого мира, - Надзиратель ощерился фальшивой улыбкой.

- Значит, у вас должно быть лекарство от Замерзания.

Надзиратель с сомнением покосился на юношу.

- Что, кажется, что я не сумею заплатить? Посмотри на это, - и Кыгиты протянул Надзирателю самоцветный камень — один из собранных в своё время Окко-н. «А ведь это ей не понравится», - подумал юноша. - «Как же я хочу, чтобы не понравилось!»

Надзиратель хмыкнул и покачал головой.

- Не обижайся, парень, но я размышлял не о том, хватит ли у тебя денег, а о том, стоит ли тебя обманывать и продать тебе лекарство от кашля. Всё равно свидимся нескоро, - он снова ухмыльнулся. - Не кипятись, - махнул он рукой. - Я же всё-таки не стал этого делать, верно? Более того, дам бесплатный совет: не задавай глупых вопросов. Не все продавцы столь честны.

Кыгиты молчал.

- От Замерзания, - понизил голос Надзиратель, - умер мой родной брат. - И он отвернулся к следующему покупателю.

Кыгиты отошёл от прилавка, чувствуя себя оплёванным.

В тот день, когда Окко-н заболела, Кыгиты возвращался с моря в на редкость хорошем настроении. Он сумел убить моржа копьём собственного изготовления и предвкушал, как расскажет об этом девушке.

Его встретила пустота в глазах Окко-н. Ты всё-таки повстречала её в пути, правда?

Замерзание приходит быстро, а убивает долго.

Зато наверняка.

Когда весть о болезни девушки разнеслась по городу, Ролт-ын бросил:

- Она - безответственный человек. Ей следовало убить себя. Теперь она - угроза.

Ролт-ын произнёс это по-отцовски, ни к кому не обращаясь. Но Кыгиты знал, что слова предназначались для его ушей. Лишь крепкая ладонь Мэмыла, вовремя опустившаяся юноше на плечо, сумела тогда остановить его.

Кыгиты старался не думать о том, что вполне может застать дома только замёрзший труп.

Что ж, если не помог старый мир, придётся обратиться к новому.

Собакоголовый гиперборей о чём-то спорил с зажиточным инуитом. В качестве переводчика гиперборей использовал своего ездового ыхлика. Полуразумное существо с собачьими телом и хвостом, человеческими головой и конечностями, острыми зубами и безумным взглядом безбожно коверкало слова, и гиперборей, выйдя из себя, пару раз гневно гавкнул и ударил ыхлика палкой по загривку.

Выслушав просьбу Кыгиты, гиперборей пролаял:

- Знаешь, обычно в этом месте я требую у людей иную плату. Не деньги, не драгоценности. Поступки, души, а изредко — дружбу. Но сейчас я не стану этого делать. - Собачьи глаза заглянули Кыгиты в душу. - Лекарства от этой болезни - нет!

Последнее слово ыхлик истерично выплюнул, обдав Кыгиты вонючей слюной.

Ярмарка вокруг полыхала костром жизни. Искры сбились в пламя, чтобы не погаснуть на ветру. Жизнь кричала, торговалась, верила и предавала, жрала и испражнялась — словом, жила. Она не замечала, как мало её посреди безбрежной смерти.

Наступление часа Спокойствия Кыгиты заметил не сразу. Мутный диск далёкого солнца всё так же висел над бледным горизонтом. Неторопливое адливунское Утро продлится ещё полтора месяца. Вот только лавки внезапно начали пустеть. Торговцы прятали товары и отправлялись на тёплые лежанки.

Демоны! Они собирались проспать его чудо! Юноша заторопился, криком привлекая внимание очередного лавочника — толстого инуита с сонными глазами. И, когда тот лишь недоумённо пожал плечами, Кыгиты понял — это последний. Он обошёл всех.

Кыгиты привалился к стене какого-то административного двухэтажного иглу и закрыл глаза. С беззвучным торжествующим рёвом на него обрушились усталость многодневной дороги и боль всех пройденных километров. Наваливался холод, рвал лёгкие, ногти и зубы, сдавливал лоб стальными тисками. Умкы-чьэчен, Мороз-Медведь.

В последние две недели стало понятно, что ни одно целебное снадобье ораветлан не в силах помочь Окко-н. Теперь только один Кыгиты заходил к ней в отгороженный закуток. Другие боялись заразиться. Он держал её за руку и с каждым днём чувствовал, как та становится ещё чуть холоднее, чем вчера. А потом кормил девушку, убирал в тесной камере, брал Окко-н, обмотанную одеялом, на руки и выносил под колючие звёзды, под скользящие по небу отсветы полярного сияния. Старая слепая Тына-твал верила в гадания по полярному сиянию и очень жалела, что больше не может его видеть. Кыгиты не верил. Он смотрел только на Окко-н, а она или смотрела в никуда, или закрывала глаза и начинала тихонько плакать. Слёзы падали в снег маленькими кристалликами льда.

Две недели назад он в очередной раз отнёс Окко-н в чум и не смог заснуть. Он отправился в ночную тундру, и ему не были страшны ни амарок, ни кикирн, ни все демоны мира. В ту ночь ему было по-настоящему всё равно.

Тогда он и нашёл снежноцвет. Впервые в жизни. Цветок рос почти на голом камне, и казалось непонятным, как он противостоит порывам ветра. Он был не совсем белым – скорее, желтоватого цвета шкуры белого медведя. Кыгиты с небывалой осторожностью сорвал цветок и отправился к чуму, готовый к тому, что нежданное сокровище рассыпется у него в руках. Вскоре стало понятно, что он заблудился. К городу юноша вышел только к Бодрствованию. Без сил ввалился в чум, посидел в углу, рассматривая лепестки. Потом положил цветок на столовый камень. Будущий пепел. Как и всё на свете.

Но цветок не только не рассыпался, но и не увядал - день ото дня. И Кыгиты поклялся себе подарить его Окко-н, когда та очнётся.

Перед Рассветом Кыгиты пришёл к Вождю Кочевого города с просьбой разрешить ему отправиться на Ярмарку. В огромной чуморатуше было жарко, Вождь сидел на шкурах абсолютно голым. Весёлое пламя бесстыже освещало всё ещё великолепную мускулатуру, покрытую татуировками – атрибутами власти.

- Что тебе нужно, полукровка? - Кыгиты очень раздражала манера Вождя при разговоре всегда смотреть мимо собеседника. Юноша удивлялся сам себе: за многие годы он должен был привыкнуть. Но ему всегда казалось, что Вождь говорит глазами: «Луораветлан означает настоящий человек. А ты - ненастоящий».

- Я должен отправиться на Ярмарку, мудрый.

Вождь изобразил голосом удивление, не меняя выражения лица.

- Почему кто-либо должен рисковать, долго общаясь с возможным разносчиком заразы?

В длинных волосах Вождя - зольные пряди. Когда он начал стареть?

- Может быть, потому, что Замерзание незаразно. И ты, мудрый Вождь, знаешь это. Потому и говоришь со мной вполне свободно.

- Надо же показать себя смелым, - усмехнулся Вождь. - Какой смысл отправлять тебя, одного из глупейших и бесполезнейших? Может, у тебя есть олени, которыми ты расплатишься за такую возможность? Нет? Ни одного?

Кыгиты смотрел в пол. По лицу катились тяжёлые жемчужины пота. Жарко.

- Впрочем, собаки тоже иногда получают подачки от людей. Если от них есть польза. Я поговорю с караванщиками - если ты станешь каждый месяц добровольно отдавать треть своей добычи. Помимо обычной нормы, разумеется.

- Я согласен, - вскинул голову юноша.

- Не мне. - Вождь на мгновение всё-таки заглянул Кыгиты в глаза. - Ролт-ыну. И ты будешь преподносить ему добычу сам. С почестями.

Через час Кыгиты легонько пнул растянувшегося на пороге облезлого одноглазого пса, входя в другой, куда меньший по размерам чум, кособоко притулившийся на окраине города. Здесь было сумрачно, тоскливо и бессмысленно. В воздухе повис сладковатый запах купленного много лет назад у южан дуста. С потолка жутковато щурился сушёный глаз лемминга. В углу зашевелилась бесформенная груда изъеденных насекомыми шкур. Из-под сальных, спутанных чёрных патл в лицо Кыгиты скрипуче пахнуло зубной гнилью:

- Не бей! Что тебе нужно?

С улицы укоризненно тявкнул пёс.

- Долгой жизни, Вакат-ваал, - сказал Кыгиты. Желать безумной женщине здоровья было бы издевательством. - Я ухожу с караваном. Прошу тебя, присмотри за Окко-н. Взамен...

- Не бей, не перебей! Я кормить Окко-н и ухаживать. Не боюсь. Мы в Адливуне все уже умерли. Но взамен! Дай!

- Чего ты хочешь?

- Бей слабей! Цветок, покажи цветок!

Кыгиты вздрогнул. Но сходил за цветком и протянул его Вакат-Ваал. Она взяла его грязными пальцами, посмотрела, повертела в руках и вдруг сунула в рот.

- Иди, - сказала она, чавкая, - иди-победи, не бей, всех их не убей!

В сумасшедшей Кыгиты не сомневался — если бы она не умела прилежно работать, то давно разделила бы судьбу его отца, изгнанного во время голода.

Последние минуты с Окко-н. Она уже второе Бодрствование была без сознания. Юноша провёл ладонью по чёрным как смоль косам, долго вглядывался в застывшее лицо девушки, по-ораветлански округлое, так похожее на солнце.

На прощание он легонько прикоснулся носом к её носу.

Дыхание Окко-н обожгло его холодом.

Кыгиты открыл глаза.

План родился как будто сам собой, просочился струйками морской воды из-под разбитого айсберга будущего. Словно что-то повело Кыгиты по притихшим улочкам, нашёптывая следующий шаг.

Ему нужна была скорость. Поэтому первым делом Кыгиты быстрым шагом отправился обратно к прилавку гиперборея, на ходу размышляя о том, плохо или хорошо, что существа этой расы никогда не спят.

- Доброго Спокойствия, - не слишком добро и спокойно поприветствовал его спешно разбуженный ыхлик-переводчик.

- Мне нужен этот, - Кыгиты стянул рукавицу и указал пальцем на кучку птичьих костей, заботливо разложенных на полке за спиной псоглавца. - Сколько своих душ я за него должен?

- На сегодня душ достаточно, - псоглавец вывалил из пасти шершавый розовый язык, что стоило трактовать как улыбку. А может, и не стоило. - Но вот твой камешек лишним не станет.

Кыгиты покорно протянул самоцвет гиперборею и принял из его ладони - совсем человеческой - небольшой мешочек, куда полудемон ссыпал кости. Поблагодарив продавца и попрощавшись с ним, юноша решил, что ему пора переходить к более рискованной части своего плана.

Небо оставалось безоблачным, но на стоянке вендиго бушевала метель. Их магия превращала вой вьюги в тихую музыку, прекрасную и совершенно неповторимую. Вендиго спали стоя, широко расставив ноги и запрокинув головы вверх.

Кыгиты казалось, что глаза следят за ним, что вендиго вот-вот бросятся на него, но у него получилось беспрепятственно дойти до девушки, сжимавшей Светоч в руках.

Он протянул руку. Задержал её на мгновение.

От Светоча исходило мягкое тепло. Он мог согреть Окко-н.

Всё остальное уже не имело значения.

«Приключение — это просто плохое планирование», - подумал Кыгиты. - «Похоже, сегодня я обречён на приключение».

Он вырвал Светоч из рук ледяной девушки, и вьюга словно сорвалась с цепи. Порыв ветра ударил его в лицо, фигуры вокруг зашевелились. Послышался зловещий треск.

Рассказ с грелки (ПЕРЕПИСАТЬ!), 42-е место из 160

Звёзды с кумачовым оттенком


- Вы видели когда-нибудь, как цветёт вечность?

Было непонятно, к кому из людей, сидевших в пассажирском отделении спецракеты СМЕРШа, обращён этот вопрос. Конечно, в любом случае никто не собирался отчитывать Джеладзе за нарушение субординации. В случае с пилотом это всё равно не возымеет эффекта. Мало кто может увидеть то, что сейчас снаружи, за несколькими десятками сантиметров переборок – и не сойти с ума.

А когда пилот ведёт ракету сквозь подпространство – обращаться к нему ещё и смертельно опасно.

Наступившая тишина показалась немного неловкой.

- И всё-таки, товарищ комиссар, что вы можете сказать по поводу взаимодействия с местными властями? – спросил Шмелёв, глядя на Костровского. – Боюсь, я не располагаю полной информацией.

- Есть основания полагать, - невозмутимо ответил Костровский, шелестя на вдохе эрзац-лёгкими, - что такое взаимодействие будет весьма проблематичным.

На виске комиссара громко щёлкнул чёрный пластмассовый тумблер предохранителя, и Костровский поморщился, пальцами возвращая его в исходное положение.

Шмелёв вглядывался в собеседника, но сложно было что-либо прочесть на этом когда-то типично семитском лице, ныне изуродованном многочисленными пластиковыми и металлическими вставками. Костровскому не повезло – эрзац-органы у него приживались так себе, а может, их просто было слишком много, и каждую искусственную вкладку обрамляли полоски шелушащейся воспалённой кожи.

- Председатель мирисполкома Планеты имени матроса Железняка… - снова начал комиссар.

- Товарищ комиссар, извините, что перебиваю, но, может быть, стоит всё-таки использовать народное название планеты? – подал голос седовласый Долматин, пожилой корабельный инженер со следами хронической лучевой болезни на лице. – Я понимаю, что оно… хм… идеологически невыдержанно. Но всё-таки оно значительно короче, - добавил он, пожевав губами.

Костровский секунд десять буравил инженера фирменным комиссарским взглядом, понял, что потомка надзирателей ИТЛ с Новой Жизни этим не смутить, и кивнул:

- Предложение принимается. Председатель мирисполкома Шайтана, товарищ Еременко, по некоторым данным, замешан в компрометирующих его делах.

- Но как он мозет не леагиловать на такое? – спросил Ли Хо. – Всё-таки целый голрлод… - Китайский снайпер мучительно пытался выговорить букву «р» в слове «город».

- Это мы тоже должны выяснить. После того, как осмотрим этот… Изобильный, вроде? Женя, принести отчёт, - велел Репейников.

Женя метнулся к столу, безошибочно нашёл нужный документ и подскочил к капитану. Принимая бумагу из пасти животного, Шмелёв в который раз отметил, что на ней нет и следа слюны.

- Женя? – Костровский покосился на собаку Павлова. – Странная кличка.

- Полностью - Жжёный, - пояснил Репейников. – Как-то раз ему довелось гореть в подбитом танке.

Капитан видел определённую иронию в том, что немецкие овчарки, подвергшиеся генетическому вмешательству, получили широкое распространение именно в армии Коминтерна. В Войсках Оси аналогичную роль выполняли горгонопсы со смертоносной планеты Даиши – более стремительные и выносливые, но всё же менее смышлёные даже после вмешательства хвалёных фашистских генетиков.

Подняв глаза от бумаг, Шмелёв спросил:

- Насколько я понимаю, пока в качестве рабочей версии мы принимаем нападение банды антисоветских элементов?

Костровский тяжело вздохнул с механическим звуком.

- Пока да. Уходя с планеты, Альянс «случайно» оставил на ней значительные запасы вооружения в руках националистических сил, чтобы затруднить нашу хозяйственную деятельность. Научный персонал может что-нибудь добавить?

- В принципе, сказать особо нечего. Опасные для человека жизненные формы на Шайтане, конечно, есть. Но в интересующем нас районе они давно уничтожены. Что касается условий. Сейчас в районе Изобильного сумерки. Учитывая, что сутки на планете длятся сорок пять земных, они будут очень долгими, - заметил Репейников. – Погоду можно будет узнать только на месте, - добавил он чуть виновато.

Шмелёва в свое время несколько удивило внезапное назначение Репейникова в его группу. Конечно, штатное расписание бригады СМЕРШ предполагало наличие в группе научного эксперта в тех случаях, когда группа действовала на не до конца освоенных планетах, - а Шайтан относился именно к этой категории. Вот только этим пунктом обычно пренебрегали.

Досье Репейникова было очень скудным, ему явно доводилось иметь дело с секретной информацией. Фамилия, имя и отчество учёного являлись псевдонимом. Репейников никогда не покидал медицинского экзоскелета, потому что слишком давно перешагнул рубеж того возраста, когда возраст становится своего рода национальностью.

- Что скажет медицина? – спросил Шмелёв.

- Антидот против распространённых инфек-кций и аллергенов гот-тов, - промямлила Вера.

Капитан с лёгкой брезгливостью кивнул. Вечно испуганный вид Веры давно уже не вызывал у Шмелёва сочувствия. Можно подумать, её тут… К тому же капитан давно подозревал, что его штатный медик неравнодушна к некоторым препаратам из корабельных закромов.

- Привет из неслучившегося! – бодрый вскрик Джеладзе заставил Шмелёва вздрогнуть. Несколько мгновений тишину нарушали лишь деловитое гудение ламповой электроники, рокот ЭВМ, приглушённый свист от мелкой утечки воздуха и тяжёлое дыхание. А потом пилот вдруг запел, запел неожиданно глубоким и чистым голосом: - Чита, бурита, чита-маргарита-дааа…



***



- Мало военных ракет, - заметил Батбаяр, изучая показания приборов. - И совсем нет больших. – Суровый монгольский воин обычно выражался предельно лаконично.

- Стахановский пакт, второе приложение, пункт семь, - отчеканил Костровский. За несколько веков пусть и далеко не мирного, но всё же сосуществования трёх сверхдержав, составлявших человечество, их плотно окутала паутина всевозможных пактов и соглашений, договоров и обязательств. Как правило, в этих договорах на один общеизвестный пункт приходилось по три тайных. В конце концов положение дел стало столь запутанным, что понадобились эксперты по тайной дипломатии. Эту роль ЦК Коммунистической партии Коминтерна возложил на комиссаров. - Вступил в силу пятнадцать лет назад, рассчитано на сто пятьдесят лет. Коминтерн получил планету, но не вправе развёртывать в системе Шайтана крупные корабли и наращивать количество войск сверх установленного лимита. Весьма жёсткого. Именно поэтому для расследования направлена такая небольшая группа. Именно поэтому мы эээ… направляемся не в столицу Шайтана, а в Изобильный – подавляющее большинство войск на планете представляет собой личную гвардию Еременко. Более того, боюсь, что по условиям пакта…

Костровского прервал треск. На чёрно-белом главном экране появилось раздражённое лицо тучного человека во френче.

- Экипажу ракеты Р-255, вектор десять. Я уполномочен командованием СМЕРШ Планеты имени матроса Железняка. Приказываю немедленно прекратить сближение с планетой!

И Еременко отключился.

- Не вышел диалог что-то, - хмыкнув, прокомментировал Шмелёв.

- Стланно, что он вышел на связь лицно, - заметил Ли.

- Да, - кивнул Костровский, - мне он известен как человек предельно бюрократизированный.

Загорелась лампа накаливания рядом с приёмным пунктом квантового телеграфа. Через мгновение зажглась ещё одна, свидетельствовавшая, что источник передачи неизвестен. Молоточек, привод которого был подключён к ЭВМ, торопливо застучал по клавишам пишущей машинки.

«Берегитесь! Не дайте спровоцировать», - прочёл Шмелёв и поднял взгляд на Костровского. Тот невозмутимо подкручивал что-то во встроенном в своё предплечье амперметре.

- Всем занять места в спускаемом аппарате. Идём на посадку, - решительно произнёс Шмелёв.



***



На космодроме, располагавшемся всего лишь в пятистах метрах от города, их никто не встретил.

- Давно хотел спросить… Что это у вас? – Костровский указал на кубик с чьим-то выгравированным профилем, висевший на цепочке на шее Шмелёва.

Шмелёв не стал смущаться – такой вопрос ему задавали не впервые. В том числе и комиссары.

- Память. Я – атеист, но мой отец исповедовал культ личности Сталина. Ну и как фонарик эту штуку можно использовать, там лампочка внутри есть. Слабенькая, правда.

- Поклоняться любому генсеку, кроме действующего, - это необычно, - кивнул комиссар. - Но встречается. Ваше право.

Шмелёв не ожидал, что маленький городок Изобильный, возведённый всего три года назад рядом с рудничной шахтой, сможет чем-то его удивить. Шмелёв вырос на Ленинмире, столичной планете Коминтерна, в мегалополисе по имени Счастье, городе чёрного мрамора и тысяч вечных огней в память о павших армиях борцов за коммунизм. Бывал он и на Красной планете, что когда-то называлась Марсом, и на Земле, где мириады готовых сойтись в смертельной схватке ракет и спутников заслоняют Солнце. Ему доводилось стоять у подножия четырёхсотметрового Железного Занавеса, за века превратившегося из фигуры речи в гигантскую стену, разделившую прародину человечества на сектора, принадлежавшие трём сверхдержавам.

Но оказалось, что и здесь, на далёкой пограничной планете, есть такое, чего капитан раньше не встречал.

- Шайтан давно на границе, - пробормотал Батбаяр. – Много войны.

Улицы города были буквально усеяны брошенной техникой. Но постигшая город катастрофа – а в том, что она случилась, никто уже не сомневался, потому что людей нигде не наблюдалось, а стены были усеяны воронками от пуль и разрядов церрайберов – была тут ни при чём. Горожане превратили разбитые «Нефилимы» Альянса в цветочные клумбы, затянутый резиновым кожухом огнемётный танк производства Оси «Гарм-2» теперь вместо пламени лил из дула воду в центре пересыхающего фонтана. Ржавые тяжёлые экзоскелеты «Пролетарий» выстроились на тротуарах, сжимая в киберруках уличные фонари.

В черте города разговоры стихли, и группа перестроилась в боевой порядок. Впереди двигался Женя, вынюхивая всевозможные сюрпризы. За ним в тяжёлом экзоскелете с грохотом вышагивал Батбаяр, поводя из стороны в сторону стволами аннигиляционных пушек. Шмелёв и Вера прикрывали фланги. Не слишком полезный в бою Репейников ковылял в середине. Костровский, поскрипывая кожаной комиссарской униформой и неполным экзоскелетом, замыкал шествие.

Шмелёв остановился и бросил взгляд на один плакатов, из украшавших стены стандартных модульных домов. Над зловеще-багровой строкой «Болтун – находка для шпиона» слева был изображён человек с неправдоподобно беспечным лицом, разбалтывающий в телефонную трубку военные тайны. На другом конце провода его с хищными ухмылками слушали омерзительная старуха с когтистыми лапами, облачённая в мундир СС, и деревянная кукла-марионетка в солидном костюме с галстуком. За нити марионетку дергали притаившиеся сверху толстый Банкир и костлявый Милитарист. Шмелёв подумал, что функция у такого плаката может быть только чисто воспитательной, но никак не информативной. На самом же деле, благодаря модификации генома, убермуттер Бергман, фюрересса Оси, Белая Смерть и Ледяная Ведьма, хоть и разменяла третью сотню лет, выглядела от силы на тридцать. Более того, Шмелёв считал, что сейчас она смотрелась куда выигрышнее, чем на фотокарточках, сделанных в эпоху, когда ей действительно было тридцать. Излишне говорить, что образ Бергман более чем активно использовался в фашистской пропаганде.

Не меньше претензий было и к изображению президента Джоэля Гриссома. У разведки были серьёзные основания полагать, что вопреки многовековой традиции в данный момент фактическим главой Альянса является именно президент, а вовсе не глава ЦРУ.

…Первый труп они обнаружили, когда приблизились к кучке административных зданий в центре городка. Эти здания было легко отличить по архитектурному стилю – нео-ампир сильно контрастировал с окружающей модульной безликостью. Убежавший вперёд Женя нарезал круги на ближайшем перекрёстке, словно искал что-то – и не мог найти.

Человек лежал в неестественной позе у подножия монумента, изображавшего стоящих плечом к плечу великих коммунистических лидеров прошлого – Ленина, Сталина, Обаму, Зельдовича, и, конечно, нынешнего генсека. Застывшие глаза смотрели в тлеющее небо.

Потом мертвецы начали попадаться буквально на каждом шагу.

Что-то было не так.

Шмелёв понял, что именно, за секунду до того, как очередной мертвец шевельнулся.

- Некропехота! – заорал Шмелёв. – Все в укрытие! Стреляйте в трупы!

Мертвецы вокруг довольно бодро вставали, некоторые доставали из карманов пистолеты. Их оказалось неожиданно много – и прибывали всё новые и новые. Ли без слов шмыгнул в ближайший подъезд и понесся вверх по лестнице, чтобы занять удобную огневую позицию. Батбаяр прикрывал отход

Вывалившийся из темноты мертвяк напоминал ходячую агитку Наркомздрава о вреде курения – какой-то шутник всунул в плотно сжатые челюсти сигарету, теперь размокшую и полуистлевшую. Чёрт их всех побери! Какой-то психованный изобретатель-осевик придумал эту дрянь, свалил в Альянс с чертежами, а нам теперь расхлёбывать!

Меткий выстрел церрайбера оторвал зомби голову.

Тут Шмелёв увидел, что в тёмном подвале дома на противоположной стороне улицы что-то шевелится. Из полумрака показались десять рук, похожих на чьи-то громадные пальцы. Руки взрослых мужчин – большие, средние и безымянные. Тонкие женские – указательные. Детские ручки - в роли мизинцев.

- Кадавр с юга!!

Громадная туша вывалилась на тротуар. Слепленный из десятков мёртвых тел, кадавр шагнул вперёд, глядя на Шмелёва многочисленными глазами, беспорядочно разбросанными по туловищу. Передняя часть корпуса монстра состояла в основном из армированных грудных клеток, обеспечивавших неплохое противопульное бронирование. Руками-пальцами тварь потянулась к закреплённым на боках гранатомётам.

Гулко ухнуло противотанковое ружьё Ли, и улицу заполнили дым, пыль, свет и звук. Когда видимость пришла в норму, на месте кадавра лежали только бесформенные груды жареной плоти.

Краем глаза Шмелёв различил силуэты с оружием, двигавшиеся слишком проворно для зомби.

Похоже, на помощь мертвякам пришли шайтанские партизаны.

Капитан дал в их сторону несколько очередей. Стена ближнего модульного дома не выдержала повреждений и рухнула, подняв тучу пыли. Шмелёв услышал приглушённые ругательства, отметив про себя, что местные говорили вовсе не по-английски, а на ломаном гине – эклектичном, синтетическом немецко-итало-японском языке, имевшем официальный статус на территории Оси.

Ответный огонь противника заставил Шмелёва залечь за перевёрнутым бронетранспортёром с прорезанными в бортах окнами, который, по всей видимости, успел послужить местным жителям газетным киоском.

Сзади появился силуэт в комиссарской чёрной коже.

Необходимость постоянно следить за своими жизненными показателями не позволяла Костровскому носить полный экзоскелет. Поэтому он ограничился только приводом, корпусной рамой и одной киберрукой. Именно в этой вытянутой руке комиссар сейчас без всяких усилий держал громадный атомный пистолет весом двадцать кило.

Атомник загудел, выбрасывая на асфальт радиоактивные гильзы. На позициях мятежников расцвёл букет взрывов.

И снова что-то ударило в ответ. Шмелёв не понял, что. Костровский бросился на него сверху, закрывая собой.

- Нам надо уходить, капитан! – крикнул в ухо Шмелёву Костровский. – За мной!

Шмелёв поспешил за чёрной фигурой, отчаянно пытаясь прочистить лёгкие от дыма и пыли.

Каким-то чудом группа смогла собраться у подножья скал. Комиссар указал на чёрневший вход в шахту:

- Мы отрезаны от космодрома! Это наш единственный шанс!

«Нам нельзя здесь умирать», - подумал Шмелёв, ныряя в шахту. – «Если наша группа пропадёт, на Ленинмире не станут разбираться. Сюда введут войска. Договор будет нарушен и планету придётся оставить, но командование пойдёт на это, чтобы покарать заговорщиков. Своих у нас всегда били в первую очередь».



***



Бетонные стены, крашенные унылой казённо-зелёной краской и увешанные связками проводов, быстро сменились земляными стенами огромной норы.

- Я долзен был ланьсе понять, в чём дело, - в очередной раз принялся сокрушаться Ли. – В конце концов, полжизни пловёл на планете-мавзолее.

- Оставь это, - поднял руку Костровский. – Даже Женя ничего не почуял – противник, очевидно, применил что-то, нейтрализующее запахи. Сейчас наша главная задача – не заплутать в этих катакомбах.

- Это не катакомбы, – презрительно бросил Батбаяр. – Катакомбы – это заброшенные нижние уровни на Стаханове. Недавно при разработке шахты горняки наткнулись на общину своих коллег, пропавших за пять лет до этого.

- Чем же они п-питались? – спросила Вера.

- На Стаханове много подземных животных, - пожал плечами монгол.

- А вот мы с ребятами шершаками любили эээ… перекусить, - неожиданно погрузился в воспоминания Костровский. – Весьма вкусно.

- Шершаками? – переспросил Шмелёв.

- Это животные с моего родного мира, Перспективного. Понятно, что эээ… действительно перспективную планету так не назовут. Перспективный весьма похож на Землю – Землю времён каменноугольного периода. Огромные пустыни в глубинах континентов, а по побережьям влажные леса из гигантских эээ… местных аналогов хвощей и плаунов…

- Аааа, я казется цитал пло селсаков, - вспомнил Ли. – Это такие мулавьи огломные.

- Эээ… не совсем. Шершаки – всё-таки не насекомые. Да и из насекомых они больше всего похожи на бескрылых эээ… мух с мохнатой головой, двумя парами ног и громадными жвалами. Величиной с кошку.

- Не впечатляет, - резюмировал Батбаяр.

- Это как посмотреть. Раньше на Земли обычные эээ… бродячие муравьи съедали дома вместе с жителями. Впрочем, орудия наших крепостей на Перспективном справлялись с шершаками. Хотя их там куда больше, чем муравьёв на Земле. Так вот, эээ… о чём это я… Раз в месяц с авиабазы поднимали стратегические бомбардировщики – шершатники ничем другим не проймёшь. Ну, мы с ребятами дожидались окончания бомбёжки и вперёд, за жареными…

- Стойте, товарищи! – вдруг провозгласил Шмелёв. – Где товарищ Репейников?

Лучи фонарей заметались по штольне. Репейникова не было.

- Женя, найди его, - приказал Шмелёв. – Веди нас.

Пёс как будто только этого и ждал. Оглянувшись, он уверенно потрусил во мрак ответвления туннеля.

Через пару поворотов они увидели учёного, сжимавшего в руках крупный кристалл. От камня исходил неяркий жёлтый свет.

Репейников торжествующе посмотрел на остальных.

- Похоже, я нашёл инопланетный артефакт, - твёрдо заявил он.

- Ч-чей? – пискнула Вера.

Шмелёв остановился. Инопланетяне – это одно из двух.

Возможно, это НГЭГ. Научная Группа Эксперимента Гегемонии. Одна из четырёх разумных рас инопланетян, с которыми вступило в контакт человечество. Самая воинственная из них, - и Шмелёв считал, что именно это обстоятельство позволило НГЭГ попасть в число двух рас, переживших контакт с людьми. Это была ожившая пародия на пришельцев – большеглазые, безволосые гуманоиды с серой кожей, летающие в тарелкообразных аппаратах, идущие в атаку на боевых треножниках и вооружённые лучами смерти.

Наверное, они могли бы казаться смешными. Если не сталкиваться с ними лицом к лицу. Если не знать, что война для них – просто научный эксперимент (Шмелёв слышал, что воинские звания НГЭГ в буквальном переводе на русский звучали как учёные степени: например, «лаборант» соответствовал рядовому, а «академик» - генерал-полковнику), а вивисекция – вид искусства, что-то в роде живописи.

НГЭГ – это уже неприятно. Но второй вариант был ещё хуже. Странники.

Что произойдёт с расой, достигшей предела в своём развитии? Она перейдёт на иной уровень существования?

А кто сказал, что такой уровень вообще существует?

Её уничтожат непресыщенные благами соседи?

Вот только соседей, хотя бы отдалённо сравнимых по уровню развития со Странниками, у них не оказалось…

Деградирует?

Может быть, Странники и деградировали по сравнению с тем уровнем, на котором находились когда-то. Это не мешало им превосходить остальные известные расы на голову.

Раса вымрет со скуки?

Жизнь многих людей можно назвать скучной, но мало кто от такой жизни кончает с собой. Почему иной разум должен быть более склонен к суициду?

Так что Странники существовали до сих пор, скучали, занимались своими непостижимыми делами и иногда оставляли людям артефакты, из-за которых уже трижды разгорались мировые войны.

Репейников перехватил взгляд Шмелёва и покачал головой:

- Я потратил двадцать лет на изучение технологий НГЭГ, Странников, джеддаков и ложнолюдей. Боюсь, это кто-то, с кем мы раньше не сталкивались. Теперь нам вдвойне важно добраться до своих.



***



Сразу после выхода на поверхность на другой стороне горной гряды с группой связался Долматин.

- У меня для вас плохие новости, товарищи. Еременко обвиняет вас в сотрудничестве с антисоветскими элементами и послал авиацию, чтобы выследить вас и принудить к сдаче. Я не смогу регулярно выходить на связь – приходится играть в кошки-мышки с местной орбитальной группировкой. Слава Богу, она немногочисленная. Заза тут у нас чудеса творит.

Шмелёв пропустил религиозное присловье мимо ушей, а вот воинствующий атеист Ли поморщился.

Группа двинулась вглубь бескрайней степи, намереваясь добраться до ближайшего космодрома.

Шмелёв тихо матерился, а Костровский только качал головой:

- Почему-то я эээ… почти уверен, что Еременко считает, будто действует в интересах страны. Просто есть два вида патриотизма, которые исключают друг друга. Мы пытаемся сделать нашу эээ… державу лучше. Еременко, видимо, считает, что её нужно любить такой, какая она есть. То есть нужно любить и её недостатки. Просто потому, что они наши. А все, кто критикует недостатки – враги.

Шмелев не стал поддерживать разговор.

В вышине действительно периодически тарахтел винтами двухмоторный Як-997, но обилие брошенной бронетехники давало хорошие возможности для укрытия.

Более серьёзной проблемой были повстанцы, которые до наступления ночи нападали на группу трижды.

В довершение всех бед Шмелёв обнаружил, что его памятный кулон исчез.

Весь вопрос был в том – кто? Кто выдаёт их координаты? Загадочный учёный, живущий под вымышленным именем, и куда-то пропавший на входе в катакомбы? Ли Хоу, так «удачно» не заметивший странности трупов в Изобильном? А может…

Шмелёв очень хорошо умел притворяться спящим. Следил за темпом дыхания, не позволял ресницам предательски дрожать.

Было очень тихо. Легонько гладил степную траву ночной ветерок, пели странные песни шайтанские инсектоиды, в вышине зажглись звёзды, сиянию которых атмосфера планеты придавала красный оттенок.

А под этими звёздами на крышу столь же громадной, сколь и устаревшей САУ «Херувим» взобралась тоненькая фигурка и разложила миниатюрную передающую антенну.

Шмелёв поджал губы.

Она же всё точно рассчитала! Прятала один грех в другом. Капитан подозревал в тихой, забитой женщине-медике наркоманку, но не…

В следующее мгновение звёзды погасли.



***



То, что без сознания он провёл немало времени, Шмелёв понял, изучая облака в ярко-лазурном полуденном небе Шайтана. Он лежал на брезенте в тени очередного сожжённого танка.

Послышались чьи-то шаги и скрип кожи.

- Пятый Краснознамённый ракетный флот сейчас входит в систему Шайтана, - сказал Костровский блеклым голосом.

- Нет! Этого нельзя допустить, они… - Шмелёв попытался встать, но непослушное тело не желало отрываться от земли. Пострадавший затылок до сих пор саднил.

- Они, - перебил Костровский, - …эээ… те, о ком ты говоришь, вошли в систему шесть часов назад. Альянс нарушил Стахановский пакт. Наши просто отвечают. И отвечают успешно.

- Но ведь… Послушай! Вера… - Шмелёв перешёл на «ты» неосознанно.

- Такое напряжение весьма губительно для нервной системы, - покачал головой Костровский. – Не беспокойся, мне всё известно по поводу Джошуа Веллингтона.

- Кого?!

- Ты знал его под именем Веры Уваровой. Думаю, ты в курсе, что эээ… агенты Секретной службы Альянса класса 007 могут менять пол по своему желанию.

- Она… он обезврежен? – у Шмелёва закружилась голова и сел голос.

- Он блестяще выполнил свою задачу.

Шмелёву больше не хотелось задавать вопросов: он чувствовал себя полным идиотом. Командир полуприкрыл глаза.

Кажется, многое становилось понятным.

- Значит, это всё это была провокация, - сказал он.

- Весьма рад, что ты понял. Хотя… эээ… это были скорее две провокации, - усмехнулся Костровский, щёлкая тумблером на лбу. – Альянса и наша.

- Чёрт, как это всё… глупо. Я должен был понять сразу…

- Не переживай, в своём рапорте я отражу твои действия в весьма наилучшем эээ… свете. Просто тебе надо ещё набрать весьма значительный опыт. Альянс так и не смирился с потерей Шайтана. Здесь эээ… слишком богатые рудные залежи. Они хотели заставить нас нарушить договор, а затем, используя превосходящие локально силы, вынудить оставить систему. Мы понимали это и продемонстрировали фиктивный конфликт…

- Вот тебе и два вида патриотизма… - буркнул Шмелёв. – А тот самолёт… он ведь не выслеживал нас! Он осуществлял воздушное прикрытие.

- Я не соврал, - развёл руками Костровский. - Всё так и есть, мы с Ершенко смотрим на мир по-разному. И при этом умеем работать сообща. Историки считают, что современная политическая картина мира сформировалась в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда одновременно в СССР, Германии и США была изобретена атомная бомба. Но мне кажется, что, не будь мы эээ… в состоянии терпеть иную точку зрения, Коминтерна бы сейчас уже не было. Как и наших врагов. Ещё раз повторю, тебе не стоит переживать. Операция завершилась полным успехом. Мало того, что Альянс вынужден будет пойти на уступки и отказаться от претензий на Шайтан, так ещё и местное сопротивление разгромлено в одночасье.

- Системы «свой-чужой»! – хлопнул себя по лбу Шмелёв.

- Именно, - подтвердил Костровский. – Альянс сам вскармливал этих эээ… «борцов за независимость» и вовсе не хотел отпускать поводок. Их системы вооружения отключились практически сразу после появления флота Альянса в системе. Кстати, отдельное спасибо тебе за этого… эээ… электро-Сталина. Я позаимствовал его, когда закрывал тебя собой в Изобильном. – Костровский протянул Шмелёву фигурку. - В самый последний момент выяснилось, что в нашем муляже перегорела лампочка. Глупо конечно, но запасной у нас не оказалось. А без таинственного внутреннего свечения кристалл не был бы столь убедителен.

- Они слишком просто купились, - пробормотал Шмелёв, принимая кубик.

- Всё дело в психологии, - назидательно заметил комиссар. – Во что проще всего поверить, если речь идёт о чиновнике? В то, что он коррумпирован. И мы весьма долго работали над финансовой отчётностью Ершенко и его аппарата, чтобы эээ… создать впечатление, будто он ворует из казны огромные суммы. Чтобы не вызвать подозрений, на часть денег пришлось построить ему загородную резиденцию – теперь там будет дом отдыха. В глазах агентуры Альянса председатель мирисполкома был абсолютно неспособен к активному эээ… противодействию внешним и внутренним угрозам. А уж тем более не станет сотрудничать со мной – своим идеологическим противником. Альянс клюнул на эту наживку. Потом оставалось только заставить их покрепче сжать в зубах крючок. Человечество уже вступило в контакт с четырьмя расами, но каждый раз первыми контактёрами оказывались мы или Ось. Мы знали, что Альянс эээ… потерял терпение. И это сработало. А на исчезнувшие из казны деньги были тайно построены замаскированные под астероиды орбитальные защитные системы, сдержавшие Альянс до подхода наших основных сил.

- И всё же. В моей группе был шпион. Это позор…

- Ну, в итоге ты выследил его. Думаю, ты понял, что это я вырубил тебя: Вера-Джошуа должен был передать Альянсу эээ… дезинформацию про «артефакт неизвестной расы». История редко вершится в одном месте. Я ведь весьма долго шёл к этому. И ты, наверное, придёшь – если не отступишь сейчас. – Костровский помолчал. - Я расскажу тебе кое-что, о чём рассказывать не должен. Моим первым местом эээ… службы был Пионерский – тогда я был обычным солдатом.

Взгляд Шмелёва потяжелел, черты лица напряглись.

- Операция «Гамбит»?

Комиссар не стал отвечать на риторический вопрос и продолжил:

- Десантники Оси смяли нашу оборону в два счёта. Ты когда-нибудь видел эсэсовских Бестий в действии? Весьма… эээ… впечатляет. Вроде бы огромные, три метра ростом. Но подвижность у них фантастическая. Да… Весьма. Пионерский был весьма мирной планетой. Позже я узнал, что нам посчастливилось стать жертвой Дикой Охоты.

Шмелёв вопросительно поднял бровь.

- Так эти эээ… походы называют в Оси. Это термин из древнескандинавской мифологии. Кавалькада всадников-мертвецов. Один из эээ… фаворитов убермуттер показывает свою молодецкую удаль. Полувойна-полузабава. Вот только убитые люди и выжженные миры – настоящие.

Я видел, как на центральной площади нашей столицы они казнили партизан. Видел, как они выстраивали их в ряд и заставляли своих эээ… детей, которых привезли отдельным рейсом, обливать этих людей керосином и поджигать.

Мою любимую девушку они не убили, потому что она была еврейкой. Сам понимаешь – на планетах Оси евреи давно уже эээ… стали весьма большим дефицитом. Первоклассное сырьё для индустрии развлечений-пыток. Я до сих пор не знаю, что с ней стало. И… честно говоря, боюсь когда-нибудь узнать.

Потом я взрывал мосты, сидел в засадах и резал фашистов тупым ножом. Мы побеждали. Нам удалось одержать верх в партизанской войне.

И вот в один прекрасный день с нами вышел на связь комиссар. Он дал нам координаты точек сбора для эвакуации. Сказал, что планету нужно оставить.

Костровский снова сделал паузу.

- Позже я узнал, что фон Шмидт тогда был в фаворе, и убермуттер эээ… простила его. Она позволила ему сохранить лицо. В обмен на Пионерский Коминтерн получил планету Мольтке, ныне Чкалов, гарантии невмешательства Оси в конфликт на Шайтане, более богатом ресурсами, чем Пионерский, и право заслать тридцать аболиционистов на Ницше. Впрочем, там восстание провалилось. Слишком высокий уровень жизни.

И тогда я решил стать комиссаром. Чтобы эээ… что-то изменить. Вот только нам по-прежнему приходится применять гамбиты. В Изобильном жили обычные люди. Теперь они мертвы. Новой жертвой я добился того, чтобы старая не стала напрасной. А тот комиссар, что приказал нам эвакуироваться… Его звали Чжан Хэн. Мелковат я пока, чтобы что-то менять. Да доверяют мне… не всегда. Ведь я побывал на оккупированной территории.

Шмелёва потрясло не столько упоминание имени нынешнего генсека ЦК КПКИ, сколько абсолютно спокойный тон, которым Костровский произнёс свой монолог.

- У меня остался лишь один вопрос, - сказал Шмелёв. - Кто послал нам предупреждение?

Костровский невесело улыбнулся.

- Джамиль Туран, он же Филиппо Бертолуцци. Активный участник эээ… одной из банд сопротивления Шайтана, шпион Оси. Видимо, фашисты считали, что наше присутствие в этом секторе предпочтительнее присутствия Альянса.



***



Шмелёв смотрел на удаляющийся диск Шайтана сквозь оптику ракеты. Где-то далеко внизу сейчас включались тормозные двигатели и раскрывались гигантские парашюты морских кораблей, сбрасываемых с десантных платформ прямо в океаны планеты. Гелий наполнял сборные корпуса патрульных бронедирижаблей, увлекая их в небеса. Рычали дизельные движки танковых колонн и тяжёлых экзоскелетов, идущих в атаки на последние очаги сопротивления повстанцев и зомби. Беззвучно растекались облака ядовитых газов, не оставлявших ничего живого там, где враг не хотел сдаваться, а обычные атаки могли бы принести слишком большие потери.

А по улицам, украшенным цветущими танками, уже маршировали спецвойска НКВД. Стальные жернова исполинской карательной машины Коминтерна развивали полную мощность, превращая в пыль всех, кто подозревался в помощи восставшим. По всей планете методом скоростной модульной сборки возводились ИТЛ для тех, чьи прегрешения были сравнительно невелики. Более одиозных деятелей ждали рудники Новой Жизни и лесозаготовки Дальнего – или церрайберы расстрельной команды.

На душе было паршиво. Вздохнув, Шмелёв подошёл к пилотскому креслу Джеладзе, который сейчас снял шлем и набирался сил перед долгим перелётом на Мирный.

- Заза, скажи мне. Прости за этот вопрос, но… Я ведь знаю, что ты на самом деле – редкое исключение. Ты вполне вменяем, и был таковым, когда выбрал профессию пилота. Скажи, почему ты просто не можешь молчать?

- Понимаете, товарищ капитан… Там, снаружи – всё. И об этом невозможно молчать. Во мне не хватает места, чтобы удержать это. Пусть даже словами не описать и сотую часть того, что я вижу. Да, у меня была жена. Да, я любил её. Да, она ушла, когда я стал тем, кем есть. Когда я выбирал, я ни в чём не был уверен. Но там, в этой вечности, – я уже несколько раз прожил с Тамарой долгую и счастливую жизнь. Наверное, более счастливую, чем могло бы быть в реальности.

Не грусти, Витя. У тебя всё ещё впереди.

- Знаю.

Джеладзе протянул командиру потёртый, ощетинившийся заклёпками шлем.

- Не стоит, Заза, - отмахнулся Шмелёв. - Лучше расскажи. Про вечность.

Моё грелочное УГ

"Потом всё будет хорошо" (26 место в группе из 41)

За окнами начинался дождь. Как всегда в такие моменты, в колене просыпалась, мстительно ворочаясь, злобная тупая боль.
Я тяжело опустился в пластиковое кресло, слушая надрывную звенящую симфонию, которую выводили кзореолы где-то в глубине джунглей.
Мне не впервые показалось, что переплёты древних книг на единственной в комнате полке смотрят на меня, как компания подростков на вчерашнего мальчишку, который стал постарше и которого можно наконец принять в свои, более взрослые игры. Я всё сильнее погружался в прошлое. Чувствовал, что скоро сам стану его частью. Насовсем.
Да, я постарел.
Устал быть скалой среди моря воспоминаний. Их слишком много. В прошлом году как-никак справил круглую дату. Четыреста лет — не шутка, и никакой медицине этого не исправить. То одна, то другая волна памяти накрывает меня с головой. И разбивается на отдельные брызги — ведь я помню только важное. А его мне всегда не хватало. Поэтому жизнь из длинного и скучного романа превратилась в рассказ со странным рваным сюжетом.
Эти книги-соглядатаи пришли из детства. Настоящие, бумажные. Единственная категория вещей, которой родители меня откровенно баловали.
Мои любимые книги прошлого рассказывали о будущем. О том, как Землю захватят злобные инопланетяне. О том, как люди устроят ядерную войну, после которой выживут единицы. О том, как с ума сойдут машины и непременно захотят уничтожить людей. О метеоритах, цунами, вулканах и вспышках на Солнце, сметающих многострадальную цивилизацию.
О том, как в прекрасном далёке люди заново построят рай.
Но ничего этого, конечно, не случилось. Не сбылась тайная мечта неудачников, и катастрофа не уничтожила все достижения людей более трудолюбивых и талантливых. Не стали явью параноидальные опасения успешных бизнесменов, которым пресно было жить без щекотки нервов. И сытое человечество даже не утратило стимул к развитию, как боялись высоколобые интеллектуалы.
Короче говоря, всё было хорошо.
Я снял с полки учебник истории и положил на стол перед собой. На этот раз память затянула в себя сознание неспешно, как трясина южных болот.
...тему сегодняшнего урока. - сказали страницы голосом фрау Кляйн, моей школьной учительницы. - «Реформа структур Организации Объединённых Наций и возникновение Анклавов». Как же образовалась наша родная страна в том числе? В каком году? Какими были причины этих событий? По желанию...
Несколько учебных терминалов, в том числе и мой, озарились жёлтым светом.
- Да, Герда, - сказала фрау Кляйн.
Герда Метцельдер была внучкой завуча, а фрау Кляйн — честной учительницей. Поэтому считала нужным создать хотя бы видимость, что девяносто баллов в семестре ставит не просто так.
Герда мрачно зыркнула по сторонам и поднялась.
- Тенденция к распаду крупных государств наметилась в... двадцатом столетии. Тогда получили независимость бывшие колонии европейских стран, а позднее — ряд государств... в Восточной Европе, - протянула она. - В двадцать первом веке эта тенденция сохранилась, и наконец, в... - вороватый взгляд на соседний терминал, - 2115 году был подписан Акт... - шёпот с задней парты, - ...Независимости. Согласно этому документу, каждый человек стал считаться суверенным государством, полноправным членом международного сообщества. Каждое государство с рождения становится членом ООН...
Видя, что энтузиазм Герды иссяк окончательно, фрау Кляйн поспешно вставила:
- Молодец, Герда! Садись, пять баллов! Дополнит Ежи.
Долговязый Ежи, ботаник и зубрила, неуклюже возвысился над терминалом.
- Некоторые люди оказались неспособны принять идеи нового общества. Для них были созданы Директивой Совета Безопасности ООН от 28 марта 2134 года шесть специальных зон, где представители определённых этнических, религиозных и культурных объединений могли бы жить так, как им хочется. Зоны получили название Анклавов и на сегодняшний день являются крупнейшими государствами в мире. Первоначальное количество зон пришлось увеличить до девяти в период 2136-2142 годов в связи с вооружёнными столкновениями в Западно-Азиатском, Восточно-Азиатском и Африканском Анклавах...
- Хорошо, а теперь Олександр расскажет нам о технологических ограничениях, наложенных на Анклавы...
В тот раз заслуженную четвёрку я всё-таки умудрился заработать.
Обычный урок. Обычная семья, обычная школа, обычное лётное училище, две любви — обычная несчастная и обычная счастливая. Такой была вся моя жизнь до того самого дня.

Потом я не знал, что это мой последний полёт. Последняя боль, вбрасываемая в кровь десятками инъекторов и нейрозажимов. Рывок истребителя сквозь белый туман под шквальный огонь беспощадных солнечных лучей. Волшебная страна светло-серых облачных башен вокруг.
Точка самолёта ООН на фоне одной из них. Молчание сенсоров. Для них истребитель потенциального противника был абсолютно невидим. Повинуясь моей мысленной команде, оптика заставила изображение прыгнуть мне навстречу. Обшивка ооновца пестрела цветочками, солнышками и смайликами. По ту сторону любили доверять раскраску боевой техники детям, чтобы подчеркнуть её анахроничность.
Истребитель выделывал абсолютно немыслимые пируэты, входил в штопор, делал бочки и мёртвые петли. Конечно, таких манёвров не предписывала ни одна инструкция. Пилот просто развлекался.
Ведь ему не нужны медикаменты и стимуляторы, помогающие выдержать дикие перегрузки и нагрев кокпита. Не нужна боль, которую я привык воспринимать как плату за способность летать. У разноцветного самолёта хватает смелости украсть её.
Подо мной медленно проплывала граница Анклава. С нашей стороны тянулась стена, украшенная сверху колючей проволокой. Через каждые двести метров скалились пулемётами вышки. Зорко высматривали нарушителей глазки видеокамер. Под слоем почвы сейсмические датчики ждали чужих шагов.
С другой стороны не было ни укреплений, ни блокпостов. Совсем. Только уходящая за горизонт громада гигаполиса, расшитая нитями высокоскоростных магистралей, расцвеченная рекламными голограммами, оживлённая бесчисленными суетливыми пятнышками автомобилей, монорельсовых поездов и аэрокаров.
- Диспетчерская вызывает Фокстрот-один, - пропели наушники мягким женским голосом, - Сворачивайте патрулирование и заходите на посадку. Генерал Штайнер ожидает вас у себя в Центре Управления через сорок минут.
- Вас понял, - буркнул я, закладывая вираж вглубь Европейского Анклава. Внизу заплатками лежали национальные районы. От британского разило скукой. Немецкий был до отвращения чист. Русский — наоборот. Итальянский пестрел вывешенным на просушку бельём — несмотря на то, что электросушилки в отличии от истребителей двадцать шестого поколения в Анклавах никто не запрещал.
Аэродром находился в испанском районе, выполненном в стиле фальшивой старины. Снижаясь, я описал круг под прицелами бронзовых глаз бесчисленных статуй, взиравших с улиц и площадей, из тупиков и скверов, с крыш и из-под арок. Полуметровыми карликами и гротескными великанами вокруг застыла история.
Меня давно преследовала мысль, что в нашем Анклаве скульптур больше, чем людей.
Когда я попрощался с небом, она меня догнала.

Потом ЦУП производил странное впечатление. Идеальный порядок, ни одной трещины в штукатурке, хлорофитум в кадках. И одновременно — мохнатая пыль, прижившаяся так плотно, что казалось — подними её в воздух неосторожным движением, и она аккуратно уляжется на прежнее место. Пыльным выглядел даже шерстяной костюм секретарши генерала — сутулой голландской грымзы в толстых очках, сходу прошипевшей мне соблюдать тишину и проводившей в кабинет начальства в гробовом молчании.
Переступив порог, я вытянулся по стойке «смирно».
- Разрешите доложить, герр генерал! Капитан Семёнов по вашему приказанию прибыл!
От убранства помещения за версту разило аскетизмом и унылой канцелярщиной. Широкий пластиковой стол, квартет стульев, красный ковролин под ногами. Как положено, на одной стене — жёлто-синий флаг Европейского Анклава, на другой — улыбчивый, но строгий портрет Нашего Лидера. В воздухе витали многолетние ароматы пластобумаги и прогорающей низкопробной смазки из недр новенького терминала. Единственная любопытная деталь обстановки притаилась в дальнем углу, водружённая на стилизованный под ионическую колонну мраморный постамент и закрытая прозрачным колпаком. Это были медные таблички с выгравированными надписями. Я различил слова «Честь», «Долг», «Патриотизм», «Верность»...
Штайнер, одетый в клоунскую парадную форму, сидел на широком подоконнике и курил в открытую форточку, по-кошачьи жмурясь от яркого света.
- Скажи мне, боец, - вместо приветствия произнёс генерал, затягиваясь. - Что такое Анклав? - С этими словами он повернулся ко мне.
Я стойко встретил тяжёлый взгляд серо-стальных глаз. Невысказанный вопрос он понял.
- Отвечай предельно честно, - кивнул он, одновременно давая отмашку «вольно».
- Музей, - пожал я плечами, в свою очередь кивнув на стенд с табличками. - Музей понятий, музей старых богов. Бутафория. «Форт первых поселенцев», как в Америке двадцать первого столетия, только в несколько иных масштабах.
- У нас появился шанс это исправить, - спокойно заметил генерал. - Ооновцы организуют колониальную экспедицию в другую звёздную систему.
- Простите, герр...
- Ты не ослышался. Каждому из Анклавов выделена квота на корабле. И тебе предлагается стать добровольцем.
Я постарался привести мысли в порядок.
- Разрешите ряд вопросов, герр генерал?
- Конечно.
- Почему именно сейчас?
- Проблема стара как мир. Перенаселение и нехватка ресурсов. Войн больше нет, да и медицина позволяет жить... пока не совсем понятно, сколько именно лет.
- Но зачем им участие Анклавов?
- Я ждал такого вопроса и объясню. Но вообще информация это закрытая, имей ввиду, - поморщился генерал. - Появилась какая-то генетическая аномалия. Болезнь. Она распространяется, и с ней пока ничего не могут сделать. Они все подвержены ей. У них там, снаружи, очень сходная генетика. Знаешь, почему вся планета до сих пор не покрыта сплошным слоем тли? Тля ведь способна размножаться неполовым путём с огромной скоростью. Вот только клонированные особи тли идентичны — и любая болезнь убивает их всех. Подавление одних генов другими привело к очень схожей ситуации. А у нас всё по-другому. На корабль набирают только здоровых, но методы диагностики несовершенны... Мы нужны им как страховка. Они не хотят класть все яйца в одну корзину.
Я некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:
- Как называется этот проект?
- «Ковчег».
Тогда пошлость этого названия заставила меня поморщиться.
- Банально? - пожал плечами Штайнер. - Так человечество вообще стало донельзя банальным. Ну что, согласен?
- Если я соглашусь, то как быть с моей семьёй? - поинтересовался я.
- Возьми их с собой, - в голосе не было ни капли издёвки. - Если сможешь, конечно. Места найдутся.
- Последний вопрос, герр генерал. Почему я?
- Я мог бы соврать тебе, - Штайнер стряхнул пепел на пол, - Что ты уникальный специалист, самородок и так далее. Но я скажу правду. - Он опять пробуравил меня глазами. - У тебя очень обычная жизнь. Ты не геройствуешь и в неприятности не лезешь. Именно такой человек нужен для этой миссии. Так что решай.
Я поднял глаза:
- Где расписаться?

Потом сержант на КПП ничего не знал о нашей миссии. Это я понял по его глазам. В их глубине отражалось усталое понимание, смешанное с презрением.
Вот и ещё один сдался, говорили они.
Я ничего не ответил. Даже про себя. В подобной неосведомлённости сержанта не было ничего удивительного — в мире, где никогда ничего не происходит, мало кто смотрит новости.
Света ушла как-то очень буднично, не устраивая сцен. А дочь вообще ничего не сказала. О её решении покинуть Анклав и стать членом ООН я знал давно.
Облегчение и горечь сожгли друг друга, и внутри остался только пепел. Вот такая я бесчувственная сволочь.
Автомобиль на электротяге бесшумно катил по широкой улице гигаполиса. Все цвета радуги перетекали один в другой на безупречно гладких окностенах высотных зданий, заставляя болеть глаза. Красота их игры томила своей универсальностью и вездесущностью.
Жители внешнего мира были действительно на одно лицо. Узкие раскосые глаза с чёрной радужкой, смуглая кожа, внушительных размеров горбатые носы, пухлые губы и курчавые смоляные волосы. Доминантные гены. На меня никто не косился, наоборот, все старательно отводили глаза — школьные уроки толерантности не прошли даром.
Сигарообразные летающие роботы так и норовили зависнуть перед окном автомобиля, проигрывая рекламные ролики.
«Этим летом», - многозначительная пауза. - «Ему придётся сделать выбор. Под угрозой выгодное вложение в дело всей его жизни. Тридцать процентов годовых. Но ему мешает Она. Она сводит его с ума. Она разорила уже двоих.
Пройдёт ли благоразумие испытание эндогенными наркотиками? Смотрите в фул-контакте - «Истинное счастье».
«Этим летом... Когда вершина кажется неприступной, а босс связал тебя обязательствами, легко впасть в отчаяние. Но он сумеет подсидеть даже самого непотопляемого служаку. Главное — избежать мести бывшего лучшего друга, которого он считал мёртвым. Смотрите только в фул-контакте - «Карьерист-2».
«Этим летом... Фредди по-настоящему любит животных. Но сколько блох он сможет прокормить, прежде чем умрёт от кровопотери? Смотрите только в фул-контакте - «Мы с тобой одной крови».
«Этим летом... Самый жестокий фильм десятилетия. От создателей «Котировки» и «Скрытого прецедента». Когда Хелен изменила трупу своей жены с соседской собакой, она не догадывалась о...»
Когда впереди показались ворота космопорта, мне на глаза навернулись слёзы.

Потом я с тоской глядел в иллюминатор — единственное удобство в салоне космического лифта, за которое не нужно было платить отдельно. Такие радости жизни, как стаканчик сока, выпуск аудионовостей и двукратное пользование туалетом, уже проели изрядную дыру в бюджете.
На соседнее сидение плюхнулся общечеловек в неброском деловом костюме.
- Джамиль, - отрекомендовался он.
Лифт дёрнулся. Вознесение началось.
Я не был сейчас расположен к общению, но Джамиля это не слишком волновало. Как оказалось, он принадлежал к многочисленной бригаде научных спецов «Ковчега».
- Вы лётчик, да? А какое назначение вы получили на корабле? - Джамиль хитро прищурился.
- Оператор систем гидропоники, - хмуро признался я, без всякого удовольствия вспоминая свои ощущения после прочтения документов.
- Понятно. Видимо, Гильдия Инвалидов потребовала свою квоту, и её удовлетворили за ваш счёт. Обычная история.
- Сочувствуете? - зло поинтересовался я.
- Ни в коем случае, - отмахнулся Джамиль. - Вы могли бы поступить в соответствии с законами свободного рынка и выкупить ваше место. - Видя, что я багровею, учёный поспешил сменить тему. - Просто так ничего не даётся. Например, я. Создал несколько теорий, которые могли бы перевернуть мир. Не спрашивайте о них, без соответствующего образования этого не понять. Вот только там, - он ткнул пальцем вниз, - они никому не нужны. Именно потому, что способны спровоцировать изменения. То, что есть сейчас, всех устраивает, понимаете? Всех, у кого есть власть. Настоящая стабильность. А самое обидное — никакого дохода с интеллектуальной собственности!
В иллюминаторе показалось кургузое веретено корабля. Громадная туша, в которой должно найтись место не только для пятисот тысяч человек, но и для их пороков. Это уже небо, это выше. Здесь другие боги.
- Разве власть в ООН не распределена равномерно? - удивился я.
Стюардесса принесла напитки. Я было улыбнулся ей, но, заметив краем глаза непритворный ужас на лице Джамиля, вовремя спохватился и отвёл глаза. Только обвинения в домогательствах мне сейчас и не хватало. Я опасливо покосился на шумную компанию юристов, оккупировавшую почти половину салона лифта.
- Что вы! - округлил глаза мой сосед. - Всё в руках Совбеза, куда входят всего пятьсот человек. Неужели вы считаете, что на Земле существует настоящая демократия? Скорее это диктатура всепланетного масштаба.
Недовольные властью будут всегда. На кого-то же надо валить свои проблемы.
В наушнике зазвучал выпуск новостей:
- Тем временем уже подано десять с половиной миллионов судебных исков с требованием пересмотра критериев отбора экипажа. Претензии предъявили также влиятельнейшие международные организации, такие как Ассоциация Умственно Альтернативных Людей, Союз Геев, Лесбиянок, Зоофилов и Некрофилов, Лига Лиц, По Всем Параметрам Превосходящих Мужчин...
- Бабам-то чего надо?! - возмутился я вполголоса. - Их и так в экипаже на пять процентов больше, чем мужиков!
Мне вдруг стало безумно жалко того, кто всё это организовал.
Джамиль с подозрением покосился на меня. Тем временем иллюминатор обернулся дисплеем, на котором появился прейскурант за дальнейшее использование обзорного пункта. Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

Потом был «Ковчег». Хитросплетения коридоров и подъёмников, просторные светлые галереи и узкие служебные тоннели. Оседающий на зубах химический привкус рекомбинированного воздуха. Пять судебных залов, специализированная библиотека правовых документов, козы, счастливые на специально выделенном травяном поле в три гектара (защитники животных строго следили, чтобы с них и волос не упал), и двадцать три электронные газеты, творческий коллектив половины из которых состоял из одного человека. Работа на гидропонной ферме, немудрёная, но тяжёлая. Новые знакомства с трагичными и глупыми судьбами. Одна австрийка, которую я не любил, но из жалости сделал кем-то вроде жены. Безуспешные попытки полюбить абстрактную живопись и мёртвую музыку.
То, из чего слагается любая жизнь — и о чём я не умею рассказывать интересно.

Потом всё и началось.
Позднее я не раз ловил себя на мысли, что повод для этого собрания мог быть совсем другим. Потому что насмотрелся на течи в реакторе, сбои в работе вентиляционной системы, - и на многое другое, чего планировщики «Ковчега» просто не могли предусмотреть.
Это было неизбежно.
- Прошу внимания! - председатель мигнул индикатором в своём огромном инвалидном кресле. Работавшее в экономном режиме освещение Первого Зала Суда превращало его парализованное лицо с перекошенной нижней челюстью в жуткую посмертную маску. Тонкая трубочка отсоса едва слышно сцедила выступившую на губах слюну. - В первую очередь хотел бы заверить международное сообщество в том, что мы полностью контролируем ситуацию. Слово предоставляется начальнику медицинской службы, господину Лайзансу.
Услышав эти слова, Лайзанс оторвался от созерцания свеженакрашенных губ в зеркальце, сунул последнее в косметичку и поднялся на трибуну.
- На сегодняшний день зафиксировано три подтверждённых случая генетической чумы, - пробасил он. Зал зашумел. - Все — у рабочих технической палубы.
- Изолировать их! - выкрик из зала. - У нас есть право на безопасность.
- У нас тоже есть права! - ответный возглас одного из техников.
- Я попросил бы участников собрания сохранять порядок, - взял слово председатель, но его уже никто не слушал. Гул набирал силу, как разгонявшаяся по склону лавина.
- А я улетела с Земли не для того, чтобы быть свидетелем ограничения свободы слова!
- Контроль за ситуацией и охрану больных следует поручить нам, - это был один из рабочих реакторной зоны, статный выходец из Африканского Анклава. - Мы более устойчивы к этой заразе.
Голоса окончательно перешли от отдельных людей к коллективному бессознательному.
- Это никем не доказано!
- Анклавы должны подчиняться, а не командовать. Неужели вы не видите, что эти варвары выходят из-под контроля?!
- Мы не слуги и не шуты, мы равноправные партнёры! Так записано во всех документах. Извольте...
- Кому это нам?
- Нам — это значит выходцам из Африки! - гордо провозгласил рабочий. - Я горжусь своим прошлым. Мы выдержали рабство у вас, белых, и...
На секунду грянула тишина, сквозь которую ужасающе чётко прорезались слова врача:
- Чтобы вы могли шантажировать этой болезнью всех остальных?
Зал взорвался.

Потом кто-то взломал арсенал.
Лайзанса мы нашли случайно. Похожий на нелепую бабочку в паутине коммуникаций, он лежал на дне шахты С-5, куда мы пришли выявлять причину неожиданно возникших неполадок. Напудренное лицо навсегда застыло в удивлении. Дырка посреди лба была такой аккуратной, что казалась просто новым украшением.
Я вырос под звуки маршей. Но до того момента я никогда не видел убитых в бою. К горлу подкатил ком. Как много крови...
Кто-то оказался не столь крепок духом и натужно блевал в сторонке.
Именно тогда я осознал, с какой скоростью всё катится к чёрту.
Как я понял впоследствии, злую шутку с нами сыграла высокая автономность разных частей корабля. В целях обеспечения живучести системы были многократно дублированы и позволили нам разделиться.
Начальник смены Юрген, седой скуластый немец, рубанул словом:
- Делимся на группы по трое. Ищем пожарный инструмент, берём всё тяжёлое, чем удобно драться...

Потом я долго учил других убивать. Свой личный счёт я открыл без удовольствия, но легко втянулся. Как будто начал курить.
Вокруг дышали тяжёлым ароматом резервуары с трансгенными томатами. Я терпеливо ждал, когда разговор снова придёт к предрешённому обмену репликами.
- Я не могу, это же особо тяжкое нарушение прав... - лепетал очередной общечеловек, бледнея и источая острый запах страха.
- Тогда ты умрёшь. Потому что замкнутая на себя цивилизация осталась на Земле. Мы снова на фронтире, сынок, - вновь и вновь говорил я, поправляя комбинезон со свежевышитой на рукаве эмблемой Гидропонной Республики. И думал, что лётчиком когда-то стал не зря.

Потом Джамиль как-то сразу стал другим. В разгар боёв за пятый сектор, перед самым отбоем я увидел, как он что-то пишет в большой тетради. Я подошёл и спросил об этом. Джамиль слегка смутился, но показал.
Текст был на английском.

С незапамятных времён все мы жили в долине. У линии горизонта мы видели цепочку холмов. Холмы манили нас своей высотой, высотой гуманизма, и мы отправились в путь по дороге прогресса. Подъём был долгим и трудным, многие из нас пали. Но мы выдержали всё.
На вершине холма... Там было по-другому. Иными стали даже боги. Нечто прекрасное — и нечто ужасное. Сюда было тяжело дойти, и поэтому нам очень хотелось думать, что всё, что было раньше, вело нас сюда неизбежно. Мы научились видеть хорошее и забывать о плохом.
Судьба — лучшее оправдание.
Но однажды некоторым из нас захотелось — или пришлось, это не так важно, как кажется - продолжить путь. По другую сторону холмов тоже была долина.
И к нам вернулись старые боги.

- Ошибок много, - заметил я, уже ничему не удивляясь.
- Выпьем за то, чтобы наши потомки понимали, что значат слова «долина» и «холмы»! - предложил Джамиль, игнорируя моё замечание.
- Давай для начала за то, чтобы они понимали тут хоть что-нибудь! - ответил я с улыбкой.
Джамиль засмеялся. Издалека доносился слаженный грохот шагов идущего в нашу сторону с дальних уровней торгового каравана. Заново рождённый в складских помещениях младенец-ислам звал к себе взрослых жуткими воплями муэдзина. Женщины закончили чистить котлы и укладывались спать.

Потом было первое перемирие. Я его плохо помню. Напился.

Потом был коридор, полный горелого мяса. Осыпаемый снопами искр из порванной проводки, Юрген чертыхался, отдирая наименее испорченное мясо от костей тесаком.
Мы, конечно, не каннибалы. Но на корабле теперь есть люди, которым жареную человечину можно выгодно продать.
Теперь всё будет хорошо. Никаким экстремистам больше не изменить курс корабля — нам удалось сломать ручное управление. Через двадцать лет нас ждёт новый дом.
Я медленно брёл вдоль лежащих штабелями трупов, переворачивая их импровизированным багром, сработанным из крепёжных деталей. Даже сейчас, когда огонь превратил кожу в пепел и стёр черты лиц врагов, их было легко отличить от нас. С примесью крови Азиатского Анклава, все они были на полголовы ниже меня.
Национальные различия возрождались.
Потом я подошёл к тройке наших, лежащих чуть в стороне.
Хотел закрыть Джамилю глаза, но не смог — у него не осталось век.

Наконец, перед глазами пролетел День выброски.
Челноков было восемь. Ещё два сгорели, когда Техпалуба воевала с Ангарами.
Я был десятником в отряде, охранявшем наш челнок. Я видел их всех, собравшихся здесь в этот исторический момент — дикарей Жилых Секторов, одетых в накидки из человеческой кожи, вооружённых топорами и дубинами из компьютерных запчастей; сектантов Реакторной Зоны, почти никогда не снимавших защитные костюмы и вечно бормочущих под нос зловещие псалмы, на поверку оказывавшиеся алгоритмами работы систем; Главных, вышедших наружу с командной палубы после пятнадцати земных лет добровольной изоляции; подслеповатых низкорослых обитателей Вентиляционных Систем - и остальных, грязных и сумасшедших, организованных и начитанных, религиозных и философствующих...
Разных.
По другую сторону помещения стояли те, кто остался на вершине холма. Державшиеся особняком Ангарщики крепко держались принципов «общечеловеческих ценностей». У них неплохо получалось — ведь представителей других группировок они из ООН исключили и потому лишили всех прав. Кроме права на добровольно-принудительную эвтаназию, как когда-то любил пошутить Юрген.
Как ни странно, людей в этот день погибло сравнительно немного.
Потом я видел, как шесть металлокомпозитных светлячков разлетаются прочь от корабля на фоне чёрного диска ночной стороны планеты. Видел, как догорает челнок дикарей, рухнувший в плотные слои атмосферы. И оглядывался назад, на вмёрзшую в космическую тьму громаду «Ковчега», на котором безропотно остались философы, так и не сумевшие запустить двигатель своего кораблика.
Мы разделились. Но внутри каждой группы — теперь были вместе.

Воспоминания отпустили меня.
«Может быть, в последний раз», - шепнули они на прощание.
Таким был мой путь. Путь человека, не раскрывшего в своём рассказе ни одну из затронутых тем. Больше свидетеля, чем участника. Вся ценность котрого лишь в том, что он единственный, кто прожил сотни лет от вылета к планете под названием Толерантность до посадки на поверхность мира, получившего десятки других имён. Последний из Первого Экипажа.
Я потянулся к ручке радиоприёмника, приютившегося на колченогой тумбочке, и среди шелеста помех отыскал станцию «Голос Новых Объединённых Наций».
- А теперь слово предоставляется Чрезвычайному Представителю Новой Организации Объединённых Наций, - голос дикторши показался мне удивительно похожим на голос диспетчера, который когда-то забрал у меня небо.
- Мы неоднократно заявляли, - второй голос был исполнен пафоса с лёгким оттенком скорби, - что в Долине Восхода Гидропонная Республика нарушает права человека. Также есть все основания полагать наличие у этой страны оружия массового поражения, что представляет серьёзную угрозу международной стабильности в регионе. В связи с вышеизложенным НООН планирует принять самые решительные меры, чтобы помочь делу укрепления свободы и демократии...
Я вздохнул. Они не понимают, что у холмов одни боги, а у долин — другие.
«А значит, будет война», - безапелляционно заявила книга на столе.
Витёк влетел в хижину маленьким рыжим вихрем в дрожащем ореоле брызг. С мокрой холщовой одежды на пол моментально полились струйки воды. Увидев меня, мальчишка вздрогнул от неожиданности, но сразу же заулыбался.
- Ну и льёт! - восхитился он. - Деда Коля, а про что ты читаешь?
Я пошамкал беззубым ртом, размышляя о том, сколько приставок «пра» Витёк опустил, обращаясь ко мне. Пристально посмотрел в большие голубые глаза.
- Книги врут, - твёрдо сказал я. - Всё будет хорошо. - Подумал ещё и добавил: - Потом.