Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Крупноформатное психоделическое

Болезни воображения

Литания 1.
...Осень, мёртвые дожди...

Этот мир встретил меня дождём. Мелким, холодным и бесконечным. Таким дождь бывает только здесь. Здесь это не явление, а состояние, может, даже свойство. Он всегда приходит первым, а уже вслед за ним прибывший в Сад Бесконечности чувствует сырость воздуха в лёгких, жесткость медной плиты под собой, усталость пронизывающего ветра. Подхваченная им капля заставила дрогнуть веки, и я открыл глаза. В мертвенно-сером небе надо мной водили хоровод рогатые вороны, размытой тёмной дорожкой протянулось тело Мирового Змея. Свет излучало само небо. Солнце здесь существовало далеко не всегда.
Я приподнялся на локтях и оглядел станцию. Прилив вынес на неё только меня. Здесь это правильно. Прямоугольный бассейн, до краёв наполненный Кровью Астрала, куда больше похожей на нефть, тёмной, маслянистой, как сами людские души, обрамляли медные плиты полуметровой толщины, на одной из которых лежал я. Медь была старой, покрытой разводами, патиной и вмятинами, в которых поблёскивали лужи Крови, смешанной с дождевой водой. Посреди бассейна торчали переплетённые гофрированные трубы вен и артерий, уходившие на невообразимую, поистине внемировую высоту.
Я встал и отряхнул свою непромокаемую длиннополую курту из чёрной кожи. Расстегнул молнию, достал из кобуры револьвер. Ствол и рукоять оружия покрывали изящные фантасмагорические барельефы, посвящённые смерти. Скелет с косой и громадными голубиными крыльями, разбитые песочные часы, иссохшая девичья фигура без лица, ведущая кого-то за руку к двери, из-за которой вырывались языки пламени. Механизм сухо щёлкнул, и на меня шестью бельмами пустых патронных гнёзд уставился барабан. Я достал из кармана шесть чёрных патронов. Шесть Погибелей. Зарядил. Кто-то лишился всех шансов. Вернул барабан на место.
Вообще-то Сад Бесконечности имеет форму петли Мёбиуса, но с этой точки он казался плоским, как Форумика или Вилдика. Равнина, раскинувшаяся до горизонта во все стороны за пределами станции, заросла травой высотой по щиколотку. Клочьями над ней нависал плотный туман. Кое-где на пологих холмах чернели рощицы корявых, лишённых листвы деревьев. Уродливые мазки серо-зелёных кочек и матово-серебристых участков стоячей воды слагались в сюрреалистические картины болот. Вдалеке на фоне неба виднелись нити сосудов, подведённых к другим станциям переливания. От станции в разные стороны вели дорожки из потускневшего мрамора, заросшего, потрескавшегося, изъеденного дождями. Я ступил на одну из них и двинулся вдоль её причудливых изгибов.
Чтобы услышать музыку платформы, мне понадобилось время. И даже тогда я не сразу понял её боль. Но затем почувствовал, что рассказ гитары лишён задумчивых пауз, а плач скрипки несдержан, истеричен. Плохо дело.
Первый встреченный житель платформы показался в поле зрения минут через пятнадцать. Это был худощавый мужчина средних лет с одутловатым лицом, лишённым всякого выражения. Он брёл через туман вразвалку, покачиваясь, как корабль-призрак Лётной Гильдии на эфирных волнах. Верхушка порванного высокого цилиндра, надетого на голову человека, болталась на единственном лоскуте материи. Фрак цвета хаки, напротив, выглядел новым, хотя и насквозь промок. Человек игнорировал дорогу и ковылял прямо по траве.
Путь священен, - поприветствовал его я одной из фраз, не носивших формально никакого религиозного смысла, но тем не менее, способных начать разговор двух жителей Сада.
Если он твой собственный, - кивнул человек, немного снизив скорость, но вовсе не собираясь останавливаться или хотя бы менять направление движения.
Я ищу необычных людей. Тех, кто не уважает чужой покой.
Все обычны. Существуют лишь неосознавшие этого. А что говорить о них? Вы не отсюда, это видно. Наверняка для вас я сам кажусь странным.
Спорить не хотелось. На самом деле для жителя Сада мой собеседник был весьма банален.
Могу ли я ожидать ответа на свой вопрос?
Я не уверен. Одно известно точно — я не сознавал присутствия тех, о ком вы спрашиваете. Но видел ли я их?
Он резко прильнул к моему уху и заговорщицки прошептал:
Может, они просто были за углом? - отстранился, пожал плечами. - Извините, люблю говорить. Но не могу.
Он хихикнул и сорвался на бег.
Я кивнул.
Как и следовало ожидать, без толку. Придётся довериться чутью и своим предположениям. Я не могу задать интересующий меня вопрос чётко и конкретно — в такой постановке его здесь не поймут. И я вовсе не жалею об этом.
Играть в философию — это часть моей работы.
А пока — надо найти источник угрозы. И устранить.

***

Тянувшиеся из окрестных болот языки мха жадно лизали основания стен Восточного Особняка. Снаружи здание казалось вымершим, а желтоватые отсветы в глубине пары из пятидесяти окон — всего лишь проделками шаловливых призраков. От потрескавшейся, но всё же крепкой на вид кирпичной кладки по-странному веяло холодной угрозой и неприязнью. Тёмные скульптуры сливались с дышавшими стариной стенами, словно те абсурдные существа, которых они изображали, живы, но отступили в тень и затаились. Тонкие чёрные ветви деревьев тянулись к стальным прутьям трёхметровой ограды, как пальцы демона к душе грешника.
Я встал у высоких ворот под гранитной аркой. Поискал взглядом кнопку звонка, надавил на неё мокрым пальцем.
Дождь небрежно гладил меня по лицу. Тихо скрипела где-то наверху стрелка флюгера.
Слуга бесшумно выступил из тени в двух шагах от ворот. Годы прорезали его лицо частой сеткой морщин, но в мягких движениях чудилось что-то кошачье, как и много стотов назад. Явно поношенная одежда, состоявшая из оранжевого камзола, серых брюк и ботфорт, пребывала в идеальном порядке. Последние седые пряди волос терялись на фоне блестящей в редком оконном отсвете лысины, но были тщательно уложены и прилизаны.
Чинно и церемонно, с лицом алебастровой статуи, слуга целился в меня из кремневого ружья.
- Мне нужно увидеться с вашей хозяйкой, - ровным голосом произнёс я.
Я был знаком с хозяйкой Особняка. Она была одним из воспоминаний о прошлом, когда я ещё работал в паре с моим наставником. Мы встретили её на Вилдике — семилетнюю улыбчивую девчонку с искристыми глазами и такими милыми веснушками. Наше задание. Было утро, ещё лежала роса, а она сама прибежала к станции, посмотреть на чужих. Тогда я с сомнением посмотрел на лицо учителя. Промолчал.
Он, конечно, запомнил это. Мы взяли девочку за руки и отвели сюда, в волшебную страну, как сказал ей наставник с почти искренним восторгом.
Будучи доставленной в Сад, девочка расплакалась. Мы оттащили её подальше от станции и оставили под деревом. Она не сопротивлялась, только плакала и всё.
Вместо человеческого ребёнка всхлипывала уже скрипка, когда наставник заговорил:
Она будет жить. Именно здесь. На самом деле именно этому миру она принадлежит. Мы не делаем ошибок.
У меня всё равно останется сомнение. Что делать с ним?
То же. Жить. Это ведь, в конечном счёте, наша главная функция.
Он выполнял её до сих пор — пусть и только как часть Спируса. А тогда мне на секунду захотелось, чтобы он улыбнулся.
Так что я знал её имя. Но в Саду имя — это почти ругательство.
Слуга повозился с замком, открыл ворота, пропуская меня, и снова запер их у меня за спиной.
Следуйте за мной, - у слуги оказался совершенно неподходящий к внешности голос — звучный, чистый баритон. Мы побрели через запущенный парк ко входу в дом.
Вот так. Никаких вопросов. И это значит... К сожалению, ничего не значит, подумал я без энтузиазма.
Парк навевал жуть. Тот её подвид, что растёт из тоски. Под ногами трещали опавшие ветви и хлюпала грязь. Справа и слева пестрели застарелыми разводами ряды пустых окон. Входная дверь из тяжёлого даже на вид дерева скалилась бронзовой замочной скважиной в виде оскаленной хищной морды.
«Вас здесь не ждут», - рычала морда, таращась на меня бессмысленными бронзовыми глазами. - «Здесь живут только те, кто любит одиночество и страх. Убирайтесь».
«Если нужно, я стану таким же. Если нет, не задержусь», - мысленно ответил я.
Изнутри дом выглядел именно таким, каким я его помнил. Слишком большой и слишком пустой, населённый призрачными шумами, таящимися в глубинах громадных коридоров. Стены были увешаны портретами каких-то людей, часть из которых когда-то именовалась хозяевами этого места, часть не имела к нему никакого отношения, а часть вообще никогда не существовала. Нарисованные масляной краской пастельных тонов тонкие губы картин нервно ухмылялись. Черты лиц ежесекундно менялись в игре факельных отсветов. По коже гадюками скользили сквозняки. Казалось, что здесь ещё холоднее, чем на улице.
За окнами набирал силу шелест дождя.
Вдалеке иногда скрипели массивные дубовые двери и половицы, что-то капало, невесело трещал факел. Нёсший его слуга напряжённо сопел мне в ухо. Звуки скрипки доносились словно из-за горизонта.
Пространство Особняка вбирало в себя весь мир, и даже больше. Какая разница, что там, за стенами? Страх? Боль? Ужас? Всё это уже есть и здесь. А остальное не существует. Там, снаружи, только замкнутая сама на себя петля. Я вспомнил политические дебаты на Форумике. Судьбы мира, в которые действительно верили. Здесь любой забудет о них, забудет о прогрессе и обществе. Весь мир уже здесь, он сформирован, вылеплен в виде Особняка, и может лишь медленно стареть, дряхлея в такт ударам дождевых капель.
Их мир. Я – вне. И должен всегда это помнить.
А ещё – делать так, чтобы человек с Форумики сюда никогда не попал.
Для них самое страшное – уйти во тьму без огня и пропасть. Пропасть без крика, не оставив памяти о себе. Для меня – конец света.
Кто знает, что хуже?
На второй этаж вела громадная лестница с каменными ступенями, напоминавшими, в том числе и по габаритам, пороги на горной реке. Выше каменная река делилась на два рукава, по руслу правого из которых мы добрались до четвёртого этажа. Слуга передёрнул плечами, поправил камзол и поманил меня за собой в провал очередного коридора.
Комната Хозяйки оказалась третьей по правую сторону. За резной дверью было сумрачно. Единственный огонёк отчаянно боролся за жизнь за стеклом керосиновой лампы на небольшом круглом столике. Вокруг неё вальсировали в броуновском танце подсвеченные пламенем пылинки. Хозяйка тенью примостилась на стуле чёрного дерева с высокой спинкой, оперевшись локтями о подоконник, и смотрела сквозь туманную даль. На ней было строгое закрытое платье и изящная шляпка цвета ночи. Слуга кашлянул и беззвучно исчез за дверью. Женщина обернулась. Её лицо, по которому можно было сказать лишь то, что ей где-то за тридцать, пепельным саваном прикрывала вуаль.
- Здравствуй, даровавший мне дом, – когда она говорила, казалось, что я слышу только эхо – без голоса.
- Здравствуй, Хозяйка. Сердце бьётся, но твоя красота не тускнеет.
- Оставь эти слова тому, кому они нужны, - при этих словах пара морщинок на лице Хозяйки всё-таки исчезла. – Сердце бьётся, и всё разрушается.
- Об этом я и хотел бы поговорить, - я засунул руки в карманы.
- Не сразу. Что-то ведь случилось за это время там, вдалеке, откуда вы приходите.
- Много ли времени?
- Расскажи мне о пятнадцати последних стотах ударов Сердца.
Концептуальная война завершена.
Взаимная капитуляция?
Ты очень догадлива. Платформа Урбаника заброшена и отторгается кровеносной системой. Выжившие переселились на Вилдику. Мастер Локсли вывел новую породу мини-лжецов и хочет выставить её на большое состязание с местными политиками на Форумике. Фабрика стала экспортировать холодное оружие нового поколения — многослойная квазисталь.
Женщина задумчиво подперла щеку кулаком. Два тёмных озера глаз смотрели на меня так, будто Хозяйка пересчитывала волосы на моей голове. Кто знает, слушала она меня или нет.
- Хорошо, - Хозяйка расправила легкую складку вуали, - С чем пожаловал?
- Тебе служит один человек. Его зовут… - я поколебался, но решил исключить ошибку. Слуг в Особняке обычно не больше десяти, но всё же, - Арций.
Арций? Странный, весёлый. – Повисла пауза. Смычок скрипки замучил одну струну. - Служил. Но только во сне.
Плохо. Очень плохо.
- И как же он закончился, этот сон? - я сдержался и не стал язвить. Всё же учитель что-то вбил в мою дурную голову.
- Я не запоминаю всех деталей снов, - отрезала Хозяйка, пожимая плечами. – Ими живут в другом месте.
- Сны бывают разными… Может, припомнишь? Это важно. Арций, наверное, был пьяницей. Играл с собаками. Когда напивался, часами мог говорить – не остановишь. Хотел построить новый сарай неподалёку, кто знает, для чего, но… «Но умер», - мысленно закончил я. Как это всё-таки удобно — считать, что умершие были всего лишь снами! Можно верить в собственное бессмертие. Не нужно грустить об ушедших. Сразу решается столько проблем! Почти столько же, сколько исчезло бы, не будь любви.
- Может быть, - пожала плечами Хозяйка. - Но это всё-таки неважно. Для меня – везде. Для тебя – пусть только здесь. Но неважно. Сны одинаковы тем, что с рассветом исчезают.
- Но быть может, кто-то нарушал твой покой в последнее время? - не сдавался я.
- Вороны. Каркают, знаешь ли. Им тоскливо, а я причём? - вялая улыбка коснулась её губ.
- Что ж, боюсь, я напрасно трачу твоё время, Хозяйка.
Она промолчала. Я перестал быть маяком, к которому стремился её взгляд, тут же скользнувший в уютную пустоту за моей спиной.
В таком случае прощай... Мельхиор, - сказала она и позвонила в колокольчик. Слуга явно не уходил далеко — слишком уж быстро он вернулся. Блеснул в полумраке равнодушными глазами.
- И ты прощай, Виолетта, - бросил я, выходя.
Слуга чуть задержался в кабинете, а выйдя из него, повёл меня обратно другой дорогой под абсурдно-торжественную симфонию Платформы. Я погрузился в просчитывание оставшихся вариантов того, где мне искать нарушителя. Встреченный по дороге низкорослый сутулый человек, двигавшийся резко и быстро, как согревшийся на солнце Фабрики радужный ящер, завидев нас, метнулся куда-то в темноту. Мы свернули налево, затем дважды направо, миновали длинную галерею, уставленную горшочками с мёртвыми растениями, и оказались в прямоугольном зале, на левой стене которого висела пожелтевшая карта Сада Бесконечности. В углу карты красовалось настоящее имя этого мира — Платформа Изолатика. Хотя нет, уже не настоящее. Просто первое.
Посреди зала слуга запнулся, охнул и выставил руку, опираясь на стену с картой.
Извините, - пробормотал он. - Возраст.
Ладонь слуги лежала на Бледных Топях.
Я кивнул. Спросил:
Ваша инициатива?
Сейчас он расскажет. Он объяснит, что я к ним всем несправедлив. Что он тоже личность, а не просто говорящая декорация. Что Механики когда-то спасли, наставили на истинный путь его брата, например. А что? Брат — это версия. Теперь он благодарен, как человек. И вообще, Арция он помнит. Он не верит, что любого умершего надо считать сном. А Хозяйка — просто дура.
А меня будет мучать совесть. И хорошо.
Я — слуга, - покачал головой слуга, выпрямляясь.
Хозяйка не стала говорить мне прямо. Я не вижу причины.
Причина есть всегда. Вопрос во времени, в котором она есть. Если это будущее, то причина зовётся мечтой. Если это прошлое, то — памятью. Хозяйке нет дела до окружающего мира. Я слышал ваш разговор, и не советую делать выводы из её вопроса. С другой стороны, она вас помнит. Не знает, благодарна она вам или нет. Она сомневается, понимаете? Вы могли не заметить.
Понимаю, - снова кивнул я. - Вам есть, что добавить?
Немногое, - слуга поколебался. - Они приходили уже дважды. Бродили у ворот. Кричали, что всё неправильно. И что всё изменится.
А вы? - прищурился я.
Приказа отвечать не было.
Мы покинули зал.
Про Арция бесполезно спрашивать. И лучше не думать. Скорее всего, кадорн загрыз. Или те, кого я ищу, убили... Хотя мало ли причин? Это же смерть.
А если думать, то только так: одной угрозой меньше. Арций был слишком живым, непосредственным, открытым для Изолатики. Иными словами — он был неправильным, балансировал на грани. Ведь именно его я в первую очередь заподозрил в проблемах Платформы. Его давно пора было переселять или...
Или.
Жители Платформ имеют ценность только в целом. Строитель не должен жалеть гвозди, возводя дом. Молотком их. Молотком.
Даже самую простую мысль можно думать долго. На мой взгляд, в данном случае это даже неизбежно. Когда за спиной лязгнул замок на воротах, я вздрогнул от неожиданности.

***

К Бледным Топям от Особняка вела единственная дорога, грязная и очень древняя. Мраморные плиты сменились рядами серого кирпича, на которых проглядывали следы загадочных рисунков, стёртых неутомимыми дождями. То и дело по пути попадались элементы странной экономики Сада – небольшие мануфактуры, где делали в основном произведения искусства, огромные крестьянские наделы, по большей части совершенно неосвоенные, шахты, угольные и рудные, имевшие второй выход с другой стороны мира.
Выйдя на открытое пространство из заросшей колючими кустами ложбины, я увидел их.
Над местностью господствовал высокий холм, на вершине которого гордо высилось нечто, напоминающее дровяной сарай. Под ним, окружённый островками пугливо сбившихся в плотные рощицы деревьев, медленно раскисал под дождём полузаросший луг. На лугу под дождём горел вечный костёр. Я не раз грелся у таких. В своё время было не по себе, когда у костра сидел ещё кто-нибудь. Незнакомые друг с другом люди простирали над пламенем руки, ворошили палкой несгораемые поленья (какое же увлекательное расследование однажды было связано с их незаконным экспортом на Форумику!), и молчали каждый о своём. Впрочем, иногда говорили сами с собой. О местах, событиях и персонажах, понятных только им. Потом уже привык. Хуже всего то, что к этому всему привыкаешь.
Я сразу понял, что это они.
Слишком нормальные лица. Лица людей, у которых есть смысл жизни. Работа Мотиватора.
Музыка сфер стихла. На ветке скорченного в тяжёлой агонии дерева резко каркнул рогатый ворон. Дождь усилился. Неощутимая морось сгустилась в хлёсткие водяные жемчужины, ударила по земле с новой силой.
- Смерть слугам системы! - злой женский голос.
Люди бросились врассыпную, хлюпая мокрой глиной и вздымая каскады коричневых брызг из луж. Щеголеватый нахохленный парень, одетый во фрак, блестящий от капелек дождя кожаный цилиндр и сапоги со ржавыми шпорами, бросился бежать вверх по склону холма, сжимая в руке мушкет. Сухопарый лысеющий мужчина одним движением вытянул из-под полы плаща целый столовый набор метательных кинжалов. Тоненькая девушка в чёрном снова что-то крикнула зомбиподобному амбалу с бурными зарослями на лице. Амбал с хрустом расправил плечи под расползшимся в лоскуты, покрытым узорами плесени бежевым камзолом, придал бледному лицу зверское выражение и пошёл в лобовую, сверкая белками из-под пудовых бровей и поигрывая мясницким тесаком. Припустила зажигательная гитарная баллада.
Я пытался. Моё главное оружие — слово. Его проблема в том, что слов должно быть много и на них должно быть время.
- Подождите! Это не выход! Нам надо поговорить! Мотиватор безумен!
Они боялись. Но уже не отступят.
- Бей его!
Я кричал. В ответ засвистел кнут девушки, сбил дыхание.
Каждое слово врага – ложь. Позвольте ему говорить – и проиграете. Бейте!
Мимо, рассекая водяную завесу, просвистел кинжал. Второй я поймал на лету в паре сантиметров от сердца. С мушкетной пулей этот номер не прошёл, пришлось подставить левое предплечье. Рукав куртки наполнился кровью.
Дуло моего револьвера окуталось облачком концентрированной тьмы. Заросший детина с тесаком покачнулся и упал, сложился, как деревянная марионетка, кукловод которой разом перерезал все ниточки.
Он умер только потому, что содержимое чёрного патрона с Погибелью заставило его поверить в это. Самовнушение — великая вещь.
- Не заставляйте меня...
- Ааааааа!
Девушка подскочила ко мне. Я хорошо рассмотрел её лицо.
Правильное лицо. Без звериной ненависти, что могла бы его исказить. Ненависть была чисто человеческой, мало чем внешне отличимой от простой решимости.
Гитарные переливы застряли на одной струне. Она дёрнулась раз, другой.
Хлыст выгнулся, как тонкая чёрная радуга в сером небе. Дёрнулся, готовясь ужалить. Зелёные глаза не моргали.
Грянул выстрел, а они продолжали смотреть. Прежде, чем в них что-то успело погаснуть, девушка отлетела в грязь.
Мне почти скучно. Иногда хочется встретить достойного противника. Пусть это и глупо. Впрочем, с годами это тоже пройдёт.
Удар. Жидкая грязь набилась в нос, откуда-то из правого бока потекло что-то горячее.
Вот так номер. Засада. Да ещё и ассасин. Сбылась мечта идиота. Что ж, всё когда-то случается в первый раз.
Ассасина, в принципе, можно увидеть, несмотря на меняющую цвет кожу. Вот только тех ассасинов, чьим жертвам это удаётся, отбраковывают и перепрофилируют ещё в инкубаторе. Тренировочные жертвы, кстати, тоже выращиваются специально и обладают обострённым восприятием. Если перепрофилировать незадачливого убийцу не получается, то его перерабатывают в биомассу, на корм собратьям. Поэтому обычно они стараются.
Я в своё время тоже старался. Потому что большую часть Механиков тоже делают на Генетике, и я принадлежал к этой части. Именно поэтому после удара ассасина, который разорвал бы обычного человека пополам, я жив.
Хотя мне очень больно.
Чёрт меня дёрнул оставить Ксео дома! Хотя пора было уже, но...
Я попытался встать, на интуиции отбил новый выпад, отозвавшийся звоном во всём теле. Пистолет, кувыркаясь, отлетел в сторону.
С массовкой пора заканчивать. Очередной кинжал я сумел поймать здоровой рукой и отправил по звуку назад. Вскрика не последовало, только влажный шлепок металла, входящего в плоть.
Мушкетёр, видимо, продолжал перезаряжаться.
Следующий удар ассасина, хлёсткий и злой, пришёл откуда-то сверху. Я не был полностью готов, но сумел удержаться на ногах. Среагировал на резкое колебание воздуха на периферии поля зрения — и отразил добивание.
Не дать ему добраться до револьвера.
Земля прыгнула навстречу, кто-то обхватил за плечи. Ужом я вывернулся, направленно, с акцентом ударил локтем. Попал. Вряд ли противник получил серьёзные повреждения, но попадание дало мне лишнюю секунду. Пальцы нащупали в размокшем земляном месиве уютную рукоятку пистолета.
За что люблю свой револьвер — таких мелочей, как грязь, он не боится.
Лезвие оглушительно прошуршало по костям моего черепа. Кровь потекла по щекам. Теперь — действовать чётко. Качнул корпус в одну сторону, обманывая противника, и молниносно метнулся в другую.
Он ждал этого. А я знал, что он ждёт.
Тьма из дула расползлась неравномерно — я стрелял в упор. Конечно, нервная система ассасина модифицирована, и от Погибели он не умрёт. Но замедлится, и тогда у меня будет шанс.
Дрогнули маленькие кустики рядом, на траве стала возникать дорожка примятых участков, ведущих на вершину холма, к маленькому подсобному домику. Будучи в порядке, ассасин себе такого никогда не позволит. Противник бежал.
Я бросился вслед за ним. Перед дверью домика убийца на мгновение стал видимым, ожёг взглядом через плечо. Гладко выбритый череп, несоразмерно длинные руки и ноги, добродушные голубые глаза. Никакой одежды — собственная шкура ассасина позволяет ему не беспокоиться о терморегуляции. Через секунду он снова исчез, а дверь хлопнула будто от порыва ветра.
Мушкетёр бросил оружие и упал на колени, что-то запричитал. Раньше надо было думать. Я не хотел, но теперь не могу рисковать получить пулю в спину, пока гоняюсь за ассасином. Я выстрелил очень буднично, на ходу.
Глина предательски ехала вниз под ногами, пачкала полы и без того основательно изгвазданной куртки. Держа револьвер наизготовку в правой руке, левой я рванул дверь на себя.
Упёрся в заросли камышей. Через порог протекла тонкая струйка пахучей застоявшейся воды. Я сделал пару шагов вперёд, настороженно огляделся, ожидая нападения. С другой стороны вход в портал выглядел очень похожим — такой же покосившийся домик-полусарай. Вокруг простирались полурастворившиеся в тумане заросли осоки и камыша, вдалеке угадывались деревья-призраки. Шагах в пятидесяти от меня, посреди болота, где давно не было никаких признаков текущей воды, одиноко торчала заброшенная водяная мельница. Отвалившееся колесо глубоко увязло в трясине. Трухлявые некрашенные доски напоминали сгнившие зубы. Что-то задумчиво булькнуло в глубине. Укоризненно квакали прыгуны.
Никого.
Ноги подкосились, я рухнул на колени, сплюнул кровь. Прислонившись к дверному косяку, тупо провёл пальцами по почерневшим от влажности доскам. Сняв перчатку, приложил ладонь к затылку. Он ушёл. Всё кончено.
Обычно Мотиватор даёт другие указания. Я помню безопасника с Фабрики, который писал книгу об основных приёмах живописи. Мне пришлось три стота торчать на Когнитике, чтобы собрать доказательства для критической статьи, после прочтения которой безопасник собственноручно сжёг своё творение. Или тот парень с Вилдики, ратовавший за равные права для Мастеров и остального населения. С ним всё было проще — достаточно было показать ему тех, кого он собрался защищать. Или моё любимое задание — другой житель Фабрики, рабочий, который любил делать чучела из оставленных в общем цехе без присмотра маленьких девочек. Прикончил его с удовольствием. Но и засады на Механиков уже случались. В конце концов, тема борьбы с системой старше, чем сам Астрал-Б. Это обычный смысл жизни. А вот самый настоящий ассасин, последовавший за Мотиватором — это нечто новое. А потому — пугающее.
Голова кружилась, меня тошнило. Ещё и яд. Ну, с этим организм как- нибудь справится.
Я вернулся на холм и бросил взгляд вниз с вершины.
Девушка, получившая минутой ранее заряд Погибели в упор, стояла внизу посреди тропы и смотрела на меня.
Только этого мне и не хватало.
Голем. Чрезвычайная редкость, побочный продукт Погибели, плоская шутка из лишённого взаимного доверия разговора. Человек с хирургически удалённой душой. Способный на всё, что угодно.
Её глаза блестели по-прежнему и также не моргали. Знание изменяло их образ уже потом, но всё же изменяло. Она сделала шаг ко мне. Постояла пару секунд. И вперёд. Сначала спотыкаясь, потом ровно, приноровившись к покрывавшей склон податливой грязи.
Я сел на мокрую траву и ждал, положив руки на колени. Она поднялась и нависла надо мной, остановившись в пяти шагах. Кукла из тоненьких чёрных веточек на фоне неба.
Ну и что мне с тобой теперь делать? - спросил я.
Она молчала, слегка покачиваясь. Големы не умеют говорить.
Применять Погибель снова бесполезно. Можно по старинке свернуть ей шею. Но мне её не настолько жаль.
Не хочу.
Я встал, отряхнул полы куртки, с досадой плюнул на грязные руки, повернулся в сторону ближайшей станции, выдававшей себя пучком сосудов, и пошёл без оглядки. Мне больше нечего здесь делать.
Заиграла очередная гитарно-скрипичная мелодия, довольно бодрая. Вполне здоровая.
Дождь не оплакивал мёртвых. Он встречал кого-то другого.
Я оглянулся. Голем не отстал. Я знал это, но надеялся, что любое знание относительно. Капли дождя слезами текли по его лицу, меж сросшихся в уродливые чёрные сосульки мокрых волос. Я отвернулся.
Станция, точно такая же, как и та, на которую я прибыл. Пора домой.
Я видел множество входивших в Кровь. Все делали это по-своему. Кто-то прыгал, как в пропасть, после долгих колебаний; кто-то не мог заставить себя погрузить голову, выставлял её над тёмной гладью, и она тонула, лишь когда исчезала шея; кто-то входил медленно, растирая каплями одежду, кожу, превращая рутинный процесс в нечто среднее между извращённым стриптизом и вивисекцией. Традиции были и у опытных путешественников. Например, я первой всегда опускал в Кровь правую ногу.
Едва заметное сопротивление и противоречащее ему ощущение лёгкости. Больше ничего. Последний вдох и спокойная встреча с глубиной. Я расслабился.
Голем неуклюже упал в Кровь совсем рядом, обдав меня волной и опрокинув на спину.
Скрипка затянула реквием.
Всё вокруг расплывалось и тускнело по мере того, как растворялись мои глаза.