Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Грелочный роцкас

Колыбельная пяти Лепестков

1

Когда тебе семнадцать, летним утром всегда хочется бежать. Это потом, в полдень, хорошо растянуться на душистой траве, покусывая обветренные губы, и любоваться робким танцем пушистых облаков. А на заре – бежать. Неважно, куда и зачем. Может, чтобы поймать мимолётную улыбку девушки, идущей по воду, и запомнить родимое пятнышко на её щеке. Может, чтобы полной грудью вдохнуть свежесть росы. Утро просит движения. Если тебе семнадцать, отказать непросто.
Клаус подтянул стоячий воротник куртки под горло, выдохнул облачко пара, разбежался и перепрыгнул небольшую пропасть. Бросил взгляд на электростанцию. Она медленно раскачивалась на ветру, похожая на двухметровый гороховый стручок.
Забравшись на уступ, юноша схватил её, вытащил энергоячейки, до отказа наполненные ветром, солнцем и магией высоты, и заменил их пустыми.
Это последняя. Пора домой.
Новый день обещал быть самым обычным.
У выходов из пещер в лучах утреннего солнца таяли странные ледяные скульптуры дикарей-грибоедов. Сверху, оттуда, где снег и лёд задорно искрились в вышине, местами спаивая плоские вершины воедино, доносились искажённые кислородными масками и эхом рассветные литании монахов-высотников. В холодном, дышавшем молодыми ветрами воздухе мелькали смутные тени жертв (от воздушного планктона до громадных, наполненных гелием Ф-китов) и хищников (от юрких двухголовых морвов до одинокого дракена с печальным человеческим лицом), слившиеся в привычном хороводе жизни и смерти. Далеко внизу медленно вздымалось и опадало, как грудь спящего, безбрежное море косматого тумана. Поскрипывали на ветру десятки железных дорог, монорельсовых линий и воздушных туннелей, проложенных по склонам и между ними, республиками и империями, людьми и нелюдью за пять последних столетий.
Просто летнее утро в Обратных Горах.
Спрятав ячейки в наплечную торбу, Клаус спустился на широкую площадку, заросшую ледяными эдельвейсами, приставил ко лбу ладонь и огляделся.
Отсюда открывался преотличный вид на Толстушку – одну из высочайших Гор. Клаус нашёл глазами серпантин, где по малолетству любил играть с другими детьми в салки-прыгалки, за что ему нещадно (впрочем, и беззлобно) драл уши воспитатель Клана, Рыжий Йохан. Правильно драл, отстранённо думал теперь Клаус, глядя, как с отвесного обрыва в бездну сыплются камешки.
Вдруг юноша заметил человеческую фигурку, неспешно бредущую вверх по тропе. Походка выдавала в страннике жителя низин – впрочем, явно не обделённого выносливостью и упорством. Клаусу стало любопытно. Он щёлкнул пальцами, наколдовав Окулус. Линии вдруг обрели невероятную чёткость, а склон Толстушки с фигуркой будто приблизился к наблюдателю.
Незнакомец выглядел браво. Внушающий уважение рюкзак. Полувоенные брюки и куртка с множеством разнокалиберных карманов. Комплект альпинистского снаряжения: «кошка», ледоруб, колья и левитационные амулеты. Конечно же, оружие: обрез - на поясе, стим-алебарда - за спиной. Волосы цвета лежалого снега собраны в «конский хвост», глаза спрятаны за зеркальными очками.
Чужак остановился и помахал Клаусу рукой.
Клаус энергично помахал в ответ, помедлил и вдруг сорвался с места. Он знал ещё один путь домой – более опасный, но и более короткий. Разбег, прыжок, схватить обглоданный водными потоками уступ, подтянуться…
Незнакомец явно направлялся в лагерь Клана. Будет занятное представление. Стоило успеть к началу.
Таких людей, время от времени приходивших во владения Кланов, здесь именовали по-разному. Изредка – романтиками. Иногда – авантюристами.
А чаще всего их звали «дарст».
На языке Кланов это значило нечто среднее между «турист» и «идиот».
Потому что военная форма защищала от холода, но почти совсем не спасала от сырости. Амулеты в Обратных Горах были совершенно бесполезны – не совместимы с магическим фоном. Много почему.
Лагерь Клана был выстроен на громадном – пятьдесят на четыреста шагов – карнизе, обнесённом шаткими перилами. Пара приземистых глинобитных домиков – на том, что повыше, реял видавший виды белый флаг с чёрным стрижом - и несколько шалашей. Выше по склону проступали пласты древней породы с громадными окаменелыми раковинами внутри.
Юноша успел вовремя. Седовласый как раз подошёл к воротам лагеря.
- Стой, где стоишь! – зычно гаркнул из «вороньего гнезда» Фридрих-Оторва, часовой, известный в Клане донельзя скверным характером. Он спешно сдвинул на затылок сомбреро, полы которого были увешаны птичьими и мышиными костями, и приник к оптике снайперской винтовки.
Незнакомец подчинился.
- Меня зовут Дункель. Хотел бы вступить в Клан Стрижей, - провозгласил он. Голос у чужака оказался глубоким и удивительно ровным, лишённым интонации.
- Вот прямо ждём–не дождёмся Дункеля! – фыркнул Фридрих. – Правда, народ? – народ ответил жизнерадостным ржанием. - Жизни без него никакой! Сидим и предвкушаем – приедет Дункель, и заживёёём! Ну что, обычай мы чтим. Клан открыт – для всех. Нам неважно, кто ты. Может, уголовник, а то и шпион. Может, скрываешься от долгов. Может, учёный-этнограф или разочаровавшийся в жизни клерк. Нам – всё равно. Мы – люди вольные. Считай, ты на испытательном сроке. Месяц тебе даю. Правда, кажется, что и недельки хватит – домой запросишься!
Новый приступ хохота прокатился по ущелью.
- Боюсь, меня не так поняли, - поднял голову Дункель. – Мне нужно полноправное членство. Десятником.
От подобной наглости Фридрих, казалось, временно утратил дар речи. Клаус замер на облюбованном для наблюдений уступе, боясь пошевелиться.
- Я сегодня добрый, - выкрикнул Фридрих. – Поэтому сразу стрелять не стану. Считаю до…
Договорить часовой не успел. От фигуры пришельца к «вороньему гнезду» протянулась бледно-голубая лента Кинезиса, Фридриха вздёрнуло в воздух и трянуло: раз, два.
Со стороны лагеря грянул дружный залп из пуль, стрел и боевых заклинаний. Дункель без труда остановил их, сложив из зафиксированных в воздухе орудий смертоубийства надпись: «Давайте жить дружно».
- Я могу считать себя принятым на озвученных условиях? – поинтересовался он, когда стрельба утихла.
Ему никто не ответил.
Клаус обнаружил, что улыбается во весь рот – новый десятник ему определённо нравился. Вот бы в завтрашней засаде попасть в его отделение!
- Молчание – знак согласия, - пришелец улыбнулся и бодрым шагом направился в центр лагеря. Фридрих шлёпнулся назад на свой пост.
И только тогда начал ругаться.
День Клауса пролетел в привычных заботах: юноша пас гигантских тлей, варил брынзу и паял микросхемы.
Под вечер Клаус в одиночестве сидел у костра и ворошил палочкой угли. Лицо мягко обволакивал жар от пламени, а сзади под куртку уже начинал заползать первый – ещё приятный – холодок сумерек. Где-то неподалёку прокуренный бас Рыжего Йохана вещал детям историю сотворения Лепестков.
- …Все вы знаете, что миры Лепестков – это текст. Роман, который мог бы сочинить Писатель. Но у Писателя мир вышел бы совершенным – каждый знал бы в нём своё место.
- А разве это плохо, дядя Йохан? – пискнул девчачий голосок.
- Да, Фиона, - уверенно ответил учитель. – Потому что тогда наша жизнь всегда была бы логичной – а значит, скучной. И поэтому вместо Писателя наш мир создал Графоман…
В тысячный раз дослушать знакомую легенду Клаусу было не суждено. На плечо ему легла тяжёлая и почему-то холодная рука.
В очках Дункеля отражался блеск ледников. А ещё Клаус увидел в них своё отражение – тонкое бледное лицо, длинные светлые волосы, знакомые с расчёской в лучшем случае шапочно, некстати вскочивший посреди лба прыщ. Да уж…
Впрочем, решительный прищур зелёных глаз юношу несколько утешил.
- Завтра ты в моей команде, парень. Запомни главное правило – беспрекословное подчинение. Я говорю – ты делаешь. Не раздумывая. Скажу бежать – ты бежишь. Скажу на руках – встанешь на руки. Скажу идти сквозь стену – ты забываешь о том, что перед тобой камень, и идёшь. Понял?
Клаус не выдал радости. По крайней мере, очень постарался.
Не отводя взгляда, он кивнул.

2

То тут, то там слышалось приглушённое ворчание – многие клановцы были не в восторге ни от стремительности карьерного роста нового десятника, ни от принятых им решений – так, засаду, план которой составляли три недели, перенесли на триста метров к северу. Впрочем, стоило Дункелю показать, что он прислушивается, разговоры моментально смолкали.
Клаус поглаживал ствол автомата и мрачно размышлял о том, как скучно оказалось сидеть в засаде.
Да чего уж, если подумать – вся эта война выглядела нелепой донельзя!
Республика Слеант сражались с ворг-со – жителями Эндоса, одного из пяти Лепестков, порталы в который, как всякий знает, есть в каждом живом существе – в его мечтах, видениях, воспоминаниях. Пару лет назад большая группа ворг-со не то чтобы вторглась, скорее – случайно попала в Реальный мир. Несчастные призраки попробовали забиться куда-нибудь в медвежий угол, но медведю в лице Слеанта это по вкусу не пришлось.
Клаус до сих пор не мог взять в толк, какую пользу Слеанту приносит перехват конвоев ворг-со. И смутно подозревал, что генералы Республики вряд ли понимают больше. Какой смысл уничтожать перевозимые ими записи чужих снов?
Вот только деньги, которые платил Слеант за перехваченные конвои, были самыми настоящими.
- Тебе страшно, - сказал вдруг Дункель без тени вопросительной интонации.
- Немного, - пожал плечами Клаус.
- Просто будь осторожен. Ворг-со — серьёзные ребята.
Клаус кивнул.
- Идут, - прошипел кто-то.
Колонна ворг-со ползла прямо по отвесному склону соседней горы. Она была невелика — два паукообразных горных танка и транспортная многоножка посередине. Головной танк бурил камень и вонзал конечности в полученные отверстия. Клаус увидел, что труднопроходимые участки, где порода осыпалась, колонна преодолевала по тонким, почти невидимым нитям чёрной полимерной паутины, протянутой предшественниками. Пару раз танки останавливались и подновляли прорванную сеть, выстреливая новые нити из специальных пушек на небольших головных башнях, но в целом колонна передвигалась удивительно быстро.
- По средней и задней машинам – бей! – заорал Дункель.
Простой и страшный клич разнёсся по ущелью.
Хором запели звуковые ружья – одна нога замыкающего «паука» разбилась, как стекло.
Надо отдать жителям Эндоса должное – среагировали они молниеносно. Танки открыли огонь, поливая склоны градом разрывных пуль. Эхо выстрелов пойманной птицей забилось о скалы.
И вдруг над самым ухом Клауса какофонию боя распорол железный шёпот Дункеля:
- Передний танк! Прыгай!
Несмотря на редкие шалости, Клаус всегда был на хорошем счету у Рыжего Йохана – учился он прилежно.
Запомни – беспрекословное подчинение!
Юноша не стал удивляться – он прыгнул, на лету обнажая меч-бладау. Ладонь Клауса запылала, когда он, приземлившись на броню переднего танка, наколдовал Феникс. Возникшего из ниоткуда ворг-со – на вид состоявшего из сотен параллельных плоскостей – сожгло в доли секунды.
Клаус оглянулся. Ничего себе! Клановый шаман всё-таки сумел вызвать демглона! Клаус невольно подумал о старике с уважением. Призрачное существо навалилось на многоножку и с грохотом уволокло её в пропасть.
Рядом тяжело упал Дункель.
- Хватайся! – он указал на скобу, приваренную к корпусу. – Крепче!
Клаус не думал – он подчинялся. Это его и спасло, когда стим-алебарду Дункеля вдруг охватило голубоватое пламя. Лезвие на огромной скорости описало круг, окатив всё вокруг дождём из лоскутов рваной паутины, и отправило танк вместе с Клаусом и самим десятником в свободный полёт.
Секунды падения показались вечностью.
Когда Клаус отважился открыть глаза, он обнаружил себя висящим над пропастью, орущим благим матом и конвульсивно, по-лягушачьи, дёргающим ногами. Почему-то представил себя со стороны. Дико смешно, наверное.
Рука, рванувшая его кверху, показалась юноше стальной. Клаус встал сперва на четвереньки, потом выпрямился, глядя на спасителя исподлобья.
- Беспрекословное подчинение, говоришь? – процедил он. – Всех членов команды?
- Про всех я не говорил, - спокойно возразил Дункель. – Мне нужен был именно ты. Пора нам кое-что обсудить.
За его спиной со щелчком открылся люк. От ворг-со Клаус ожидал любых пакостей. Химеру подсознания. Голема памяти. Робота, собранного из фрагментов сна.
Из люка высунулась тонкая, но вполне человеческая рука. Пальцы сжимали металлический цилиндр.
- Минуту внимания, господа! - послышался женский голос с лёгкой хрипотцой. - У меня в руке — алхимическая граната. Резкое движение — и всё в радиусе тридцати шагов превратится в золото.
Клаус и Дункель замерли, повернув головы к люку. Не опуская руки с гранатой, оттуда вылезла девушка в рабочем комбинезоне. Очки-консервы на лбу, ярко-синие волосы ниже плеч. Ослепительная улыбка на перемазанном машинным маслом лице. Серые глаза были серьёзны, но не умели погасить потаённую чертинку.
Клаус стрельнул глазами по сторонам. Похоже, танк приземлился на старую дорогу, построенную ещё до Прорыва в Туманном Лесу. Понятно теперь, почему Дункель перенёс место засады.
Точнее, ничего не понятно!
Здесь было теплее, чувствовалась сырость. Бледно-зелёный свет выходящих на поверхность люменитных жил смешивался с тусклым мерцанием фосфоресцирующей плесени. Склоны расступались и уходили далеко в стороны. Между ними до самого туманного моря простиралось Межгорье.
- Ты – альтех, не так ли? – не меняя интонации, спросил синевласую Дункель. – Работа на ворг-со – часть твоего Паломничества, не так ли? Хочешь заставить технику сна работать на Великий Альтех?
- Веру в прогресс не победить, - старинный девиз альтехов девушка произнесла с лёгким удивлением.
- У меня есть предложение, которое устроит вас обоих, - всё тем же скучным голосом сообщил мужчина. – Как нам называть тебя?
- Хильда. Я слушаю, - девушка приняла вызов Дункеля и старалась выглядеть столь же невозмутимой. Только улыбка постепенно увяла, о чём Клаус немного сожалел. – Но недолго. Вы уже порядком окислили металл моего терпения.
Забавный жаргон, подумал Клаус. Впрочем, чего ещё ждать от классической секты технопоклонников?
- Вашего покорного слугу здесь сперва приняли за учёного, что его, кстати, весьма позабавило. Как ты думаешь, Клаус, - обратился Дункель к юноше, - что эти учёные здесь ищут?
- Сами они говорят, что изучают местных зверей, растения. И нас – Свободные Кланы. Обычаи и всякое такое.
Дункель только улыбнулся.
- Конечно, они врут, - констатировал Клаус, пожав плечами. – Они изучают сами Горы. Пытаются понять, почему те не разрушаются.
- То есть они ищут Источник магии, на котором держится это место, - вмешалась Хильда. – В общем, это понятно. Но…
- Но, даже если Источник будет найден, им никто не сумеет воспользоваться… - вздохнул Дункель.
- …Кроме эктомагов, - завершил Клаус. – А ты, похоже, один из них, - и он победно воззрился на седовласого.
Эктомаги. Хозяева магических Источников. Властители мест силы. Те, кто ведёт в бой легионы Кригштадта. Кто разжигает негасимое пламя Инферно. Кто тонет вместе с Атлантисом.
Это многое объясняло.
Однако Дункель покачал головой, хотя в его голосе Клаусу на миг почудились уважительные нотки:
- Близко легло. Но всё-таки - мимо… Ты помнишь своих родителей, мальчик? Настоящих родителей?
Клаус помнил немного. Он вырос в Клане. Всего одно воспоминание. Мамины глаза – ясно-голубые, как горное небо ранней осенью. И мотив песни, которую она пела Клаусу когда-то невообразимо давно. Слова? Добро, сон, что-то нежно-хрустальное… Что касается папы… Пустота. Рыжий Йохан был хорошим учителем. Обожал рассказывать всякие истории, набив трубку мхом и лениво почёсывая пузо. Вот только он никогда не пытался заменить Клаусу отца. Да и рассказчик был неважнецкий, если откровенно.
Стоп. Да что этот низинник о себе возомнил?!
- Я не понимаю тебя, чужак, - процедил Клаус.
- Понимаешь. Твоего отца прозвали Самумом, а мать – Вьюгой. Ты – потомок эктомагов. Законный правитель Циклона. Идём. Я отведу вас туда. Ты получишь силу, а Хильда… - он покосился на девушку. - Её Паломничество завершится триумфом, когда она сможет – с твоего позволения, естественно, – изучить ветряные механизмы Циклона.
Шквал информации спутал мысли Клауса окончательно. Юноша попробовал прислушаться к себе.
Чего я хочу?
Вернуться в Клан? Где меня могут счесть сообщником предателя и казнить?
Кто заплачет обо мне?
Уж не Йоган, это точно.
Что мне вообще нужно от жизни?
Пару секунд Клаус был честен с собой - и признался себе, что понятия об этом не имеет.
- Зачем тебе всё это? Кто ты такой? – почти закричал он.
- Подумай сам, Клаус, - устало произнёс Дункель. Он враз осунулся и теперь выглядел так, словно постарел лет на пятнадцать. - Что может помешать эктомагам – самым могущественным людям Реала - принимать решения? Что стесняет их свободу?
- Не знаю, - соврал Клаус, хотя всё прекрасно понял.
- Ничто. Кроме совести. А я и есть совесть. Совесть твоих родителей.
- Похоже, вы – интересные ребята, - прервала немую сцену Хильда. – Я согласна, – она опустила гранату. – Только сначала – вылечите моего пупсика! – и она указала на танк.

3

Клаус был не в духе. Мир за пределами Обратных Гор он представлял себе другим. Более разнообразным, что ли?
«Пупсик» медленно полз по дороге через Туманный Лес. Корпус слегка покачивался, путешественники держались за скобы, вставив ноги в специальные «стремена».
- Мне кажется, ты должен простить их, – сказала вдруг Хильда. Она тоже предпочла ехать на броне, предоставив управление автоматике, чем несколько удивила Клауса. Похоже, за время Паломничества, проведённого в компании жителей Эндоса, девушка стосковалась по простому человеческому общению. - Знаешь, почему мы не верим в богов?
- Нет, - отрезал Клаус. Он не был расположен к беседе.
- Чтобы поверить в бога, сначала придётся выбрать одного из них. Выбрать своего Создателя. А есть ли у нас право на такой выбор? Твои родители создали тебя, это факт.
- Твои родители просто немного поспешили, - неуклюже вмешался Дункель. – Они не были готовы к ответственности…
- Приятно слышать, что меня считают ошибкой, - съязвил Клаус. – Очень утешает.
Повисла долгая неловкая пауза.
В глубине души Клаус понимал, почему спутников так и тянет поболтать. Это всё нервы. Вот уже десять лет, как Лес превратился в одно из самых опасных мест на свете. Собственно, тогда его и стали называть Туманным.
Тогда здесь открылся путь на другой Лепесток. Широкая, торная дорога.
Дорога в Тумад. На Лепесток смерти.
Сгущались сумерки. Сизая дымка укутала всё вокруг. Было тихо – так, как в обычном лесу не бывает никогда. Зловеще скрежетали мохнатые ели, да бормотал о чём-то своём ветер.
Впрочем, животных Клаус пару раз всё же замечал: в кустах у дороги лежали чьи-то мумифицированные останки.
И демглоны, и тумангелы брезгуют мясом. Им хватает душ.
- Привал, - скомандовал Дункель, когда они проезжали мимо одинокого заброшенного дома.
Путники забрались в убогую комнатушку, в которую сквозь разбитое окно проросли еловые лапы. Стены из вагонки были хаотично исцарапаны геометрическими фигурами. В ближнем углу валялись лосиные рога, в дальнем – громоздились какие-то банки.
Пахло грибами и хвоей.
Интересно, кто здесь жил?
Сон не шёл. Клаус уселся под окном и стал смотреть на звёзды. У земли всё равно было ничего не разглядеть – всё тонуло в туманных волнах.
- Ты знаешь о том, что пока людям не было известно о Титании и вообще о Лепестках, все верили в космос? – шёпотом спросила Хильда. Она подошла совершенно бесшумно. – В бесконечное множество миров. Мне кажется, это была хорошая сказка.
- А оказалось – это просто титаны что-то жгут там, наверху. То ли фейерверки, то ли друг друга. Да, жалко, что космоса на самом деле нет, – он сделал паузу и вдруг спросил, - Про мою семью ты уже знаешь. А твоя…
- У альтехов семьи не бывает, - вздохнула Хильда. - В каком-то смысле нас выращивают. Генетическая программа. Главные техники сводят двух людей с оптимальным сочетанием ДНК. Оплодотворённую яйцеклетку вынашивает киберматка. Это любопытный механизм… - она осеклась и замолчала.
- Прости, - Клаус отвёл глаза.
- Не стоит. Мне самой хотелось это рассказать, - хихикнула девушка. – Иногда хочется, чтобы тебя пожалели.
Потом они просто сидели рядом. От Хильды терпко пахло потом и машинным маслом, но сейчас этот запах почему-то казался Клаусу почти приятным. А где-то на грани восприятия зазвучала мамина колыбельная…
- Вставай! – крик Дункеля вырвал Клауса из забытья. Голову, казалось, до краёв залили расплавленным свинцом. За звуком пришёл свет – хищный, немилосердный. Зарябило в глазах.
И тут Клаус увидел.
Через окно в комнату влезал, - или, скорее, вливался - призрачный силуэт. Туманные контуры дрожали, как воздух над очагом. Ног у тумангела не было – он парил в двух шагах над землей - зато имелись целых шесть рук с тонкими пальцами полуметровой длины. Сквозь эфир плоти проступали чёрные кости.
А ещё - тумангел плакал. По полупрозрачному лицу катились светящиеся росинки.
Заклятия Дункеля – непобедимого Дункеля, всегда знающего, что делать, – похоже, не причиняли существу ни малейшего вреда.
Клаус метнул Нихил. Сгусток тьмы прошёл на вылет и растворился в тумане.
Сил сдерживать тумангела почти не оставалось.
И тут за спиной раздался голос Хильды.
- Знаешь, сколько нужно альтехов, чтобы починить генератор?
Девушка едва не светилась от излучаемой магии. Клаус не мог понять, что именно она делает. Но ему почудилось, что движения тумангела замедлились.
- Трое, - продолжила Хильда удивительно спокойным голосом. - Один работает, двое читают молитвы.
Тумангел остановился. Клаус заметил – существо перестало плакать.
Через мгновение тумангел исчез. Растворился в тумане.
Клаус с Дункелем обернулись одновременно.
- Необязательно, чтобы анекдот был смешным. Достаточно, чтобы был нелепым, - пожала Хильда плечами.
И только потом упала в обморок.
- Ты хочешь сказать, что для изгнания тумангела достаточно рассмешить его? – спросил Клаус через полчаса, отпаивая Хильду горячим чаем.
- У них своеобразное чувство юмора. А ещё – уходя, они забирают магию. Я пуста. Не уверена, что слабый маг сможет повторить такое.
- Спасибо, - искренне сказал Клаус. - Ты многое знаешь об тумангелах. Уже бывала здесь?
Хильда печально улыбнулась, отведя с лица прядь синих волос. На миг закатила глаза и ответила:
- Семьдесят... нет, семьдесят три. Это если считать, сколько раз мы пересекали границу леса. Если бы ты знал, как эти ворг-со любят наматывать круги! Зачем – можешь не спрашивать, - пожала она плечами. – И то, о чём подумал, тоже.
Клаус недоумённо уставился на девушку.
- О том, почему не сказала раньше, - она снова улыбнулась. Вот только глаза остались серьёзными. - Знание – сила, так учат альтехов. Мы не разбрасываемся им просто так.
Заснуть ни у кого больше не вышло. Вскоре «пупсик» зашагал дальше.
Великий город Циклон они увидели на рассвете. Лес разомкнул объятия, выпуская путешественников на простор холмистой равнины.
Впереди лениво клубился смерч — немыслимых размеров. Из верхней его части вырастали облачные шпили, а в глубине кружились здания и целые воздушные острова, поросшие ивняком.
Когда до города оставалось шагов пятьсот, Дункель помахал невидимым наблюдателям. Миг спустя Клаус почувствовал, как транспортный ветер подхватывает «пупсика» и осторожно, почти ласково тащит вверх.
Впрочем, примерно на полпути танк пришлось оставить в воздушном доке – въезд в город на собственном транспорте, как оказалось, стоил немалых денег.
Хильда собралась было протестовать, но только чмокнула «пупсика» в активную защиту, проворно отвинтила с корпуса какой-то мелкий сенсор и спрятала в карман.
Наверху троицу встретили штормовые – нечто среднее между гидами и полицейскими, как объяснил Дункель, - в тёмно-синей униформе, вооружённые миниатюрными грозовыми тучками, клубившимися вокруг поясов.
- Куда править? - спросил старший из них, жестом приглашая гостей на транспортную платформу.
- Улица Града, три, — не моргнув глазом, соврал Дункель.
Платформа тронулась. Клаус во все глаза разглядывал стены из двумерных ливней, воздушные шары, исписанные яркими рунами рекламы, парки с деревьями-молниями и мощёные радугой мостовые. По улицам спешили по своим делам и просто гуляли местные жители – ещё более удивительные, чем сам город. Дети играли в догонялки с живыми солнечными зайчиками. Старушка чинно выгуливала на поводке здоровенного элементаля полярного сияния. В причёске модницы, остановившейся напротив витрины ювелирного магазина, тлели огни Святого Эльма.
Клауса охватило странное, незнакомое чувство. Словно впервые в жизни он оказался дома.
Наконец боковым зрением Клаус заметил, как подмигнул Дункель.
План разрабатывали весь остаток ночи после нападения тумангела. Сейчас Клаус должен был вырубить штормового, Хильда – перехватить управление платформой. А потом – рвануть прямо к Ливневым Чертогам, где, по словам Дункеля, и находился Источник…
Клаус метнул взгляд в сторону жертвы – и наткнулся на снисходительную усмешку.
- Ох уж эти приезжие, - посетовал штормовой досадливо. – Всем - одно и тоже. Хоть бы кто город посмотреть приехал! Красиво же, ядрён муссон! А! – махнул он рукой. – Значит, так. Если что… эээ… непредвиденное приключится, всем нам придётся учиться летать в, так сказать, экспресс-режиме.
Клаус снова перевёл взгляд на Дункеля. Тот бессильно играл желваками.
- Так что предлагаю обойтись без крайних мер, - штормовой вдруг улыбнулся. – Доставлю я вас к Источнику, с ветерком, так сказать. В конце концов, мы не его охраняем – не нужно это. Вас, дураков, бережём. Но и вам, кажись… А!..
Он не стал заканчивать фразу. Платформа заложила резкий вираж.
Чертоги, вопреки ожиданиям Клауса, оказались вполне себе каменными. Шестиугольное основание, увенчанное тремя готическими шпилями. Фасад освещала россыпь шаровых молний.
Платформа причалила к крыльцу. Клаус шагнул на разноцветные камни, оглянулся.
Штормовой дурашливо отдал честь и отчалил со словами:
- Если передумаете и предпочтёте самоубивству тёплую и удобную камеру – только свистните!
Внутрь Чертогов вела арочная дверь.
- Нам не стоит входить, - придержал Хильду Дункель. - Мы — не эктомаги.

4

Когда тебе семнадцать, спасать мир ещё просто.
Но уже начинаешь что-то подозревать.
Воздух в Чертогах оказался неожиданно сухим, а обстановка - на редкость спартанской. Контуры предметов едва угадывались в темноте. Никаких магических кристаллов, огненных колодцев и прочей бутафории Клаус, как ни старался, углядеть не смог.
- Дрянная здесь погодка, - сказал кто-то скрипучим голосом. - Верно, наследник?
- Страж, я полагаю?
- К сожалению, да, - грустно ответил Страж. – Именно так меня и зовут. Пожалели имени собственного – и пожалуйста, будь добр, существуй в абстрактном виде.
- Что теперь? – задал Клаус вопрос в пустоту. – Мы должны драться?
- Зачем? – искренне удивился Страж, оставаясь невидимым. – Я чувствую в тебе кровь эктомага. Звучит пошло, знаю. Но раз чувствую, значит - проиграю. А это, между прочим, больно! Бери силу, мне не жалко.
И Клаус – взял.
Он ждал ощущения могущества, буйства крови, рвущейся из тесных жил на свободу. Он был готов почувствовать исполинский вихрь, слиться с ним, впустить в душу…
Вместо этого на Клауса пало бремя. Юноша словно превратился в атланта из древних легенд, взвалившего на плечи непонятную большинству тяжесть небесного свода. Один единственный вздох на миг показался подвигом.
- Ах, да! – Страж сдавленно хихикнул. – Прежде, чем я уйду… Что это… существо рассказало тебе, Клаус? Что ты знаешь о своих родителях? Кроме того, что они бросили тебя в первом же удобном месте?
Потом он говорил, а Клаус слушал. В конце концов голос Стража стал затихать, повторяя снова и снова:
- Теперь ты понял, почему они сбежали? Почему сбежали? Почему…
Когда Клаус вышел наружу, то не стал прятать глаза.
- Помните прощальные слова Писателя к людям, - того, который не стал создавать наш мир? – собственный голос показался Клаусу чужим. Что-то у него внутри, на самой границе с Эндосом, сломалось, выгорело, рассеялось прахом. - «Я бы хотел предложить тему предательства. Из этого должны получиться интересные истории».
Дункель выдержал взгляд юноши. Почти.
- Я не сумел отыскать твоих родителей, - впервые в железном голосе совести послышались ржавые нотки. – Они хорошо спрятались. Ты был моей последней надеждой. Я тянул, сколько мог. Искал другие способы. Их нет, Клаус. Я уверен — ты меня не простишь. И всё же — прошу прощения.
Хильда хмуро переводила взгляд с одного спутника на другого.
Клаус ничего не ответил. Он смотрел вниз, туда, откуда поднимались клубы сизого тумана. Вовсе непохожего на облачные стены Циклона.
Мы удивительно вовремя, подумал он. Началось.
Когда-то Клаус спросил у Рыжего Йохана, чем демглоны отличаются от тумангелов.
Тот набил трубку курительным мхом, щёлкнул огнивом и затянулся.
- Всё просто, - ответил он, выпустив колечко едкого дыма. – Тумангелы убивают в слезах. Демглоны – смеются.
Сейчас Клаус слышал этот смех. Нет, он не был зловещим.
Он был детским. Чистым и звонким, как утренняя роса.
Эктомаги – самые могущественные люди этого мира.
Но даже они – не всесильны.
Папа и мама… Их было двое. Они сбежали. Потому что среди их даров был и пророческий. Они узнали, что через семнадцать лет в Циклоне откроются ворота в Тумад.
И сюда пожалует на экскурсию демглонический детсад.
Мелких демглонов становилось всё больше. Вихрь расползался, становился туманом. Пол задрожал и накренился. Что-то с грохотом упало и покатилось.
Хильда и Дункель что-то кричали. Клаус не мог разобрать.
Он ударил.
Всей обретённой мощью. Мукой искалеченного времени. Светом погасших звёзд. Ненавистью истреблённых народов. Радостью переживших апокалипсис.
Ударил раздувшейся до самой Титании душой.
Из носа брызнула кровь, виски заломило.
Он увидел, как Хильда тоже творит какое-то технозаклятие, невероятно изощрённое, но безнадёжно слабое.
Демглонов было слишком много.
Дункель же ничего не предпринимал – он уходил. Истаивал в воздухе, рассыпая синие искры. Совесть Вьюги и Самума была теперь спокойна – сделано всё, что можно.
Клаус зажмурился.
У него осталось ещё одно дело. Последнее нечасто бывает важным. Похоже, мне повезло, подумал юноша.
…Отец стоял у амбразуры и смотрел в монокуляр. Небо снаружи пылало. Клаус узнал это место – Кригштадт, город вечной войны. Улицы здесь убирали напалмом, суд вершился на поле боя, а на дорогах шёл бесконечный парад — своего рода система общественного транспорта.
Так решил местный эктомаг.
- Я не буду врать, что ждал тебя... сын, - заговорил отец. Клаус почему-то видел его со спины. Голос у отца оказался неожиданно высоким. А магической силы в нём почти не ощущалось. - Мне хотелось думать, что этот день всё-таки не настанет.
- Где мама? - спросил Клаус.
- Мы расстались, - произнёс отец ровным голосом. - Пять лет назад. Не знаю, где она. Потому что не хочу знать. - Мужчина резко обернулся. - Ты ждал чего-то другого?
Для мага — даже слабого - разгладить морщины и нарастить волосы — дело миллисекунды. Но отец этого не делал. Он был стар - и это его устраивало. Бесцветное, не слишком запоминающееся лицо. Набрякшие веки. Залысины. Дряблая кожа. Недельная щетина.
- Нет, - честно ответил Клаус. - Вы жили только для себя.
- В жизни много простых радостей, сын. Ты ещё поймёшь, как ими не хочется жертвовать ради власти, - медленно проговорил отец.
- И всё-таки иногда кто-то должен делать шаг вперёд, - возразил Клаус.
Повисла пауза. И Клаус вдруг понял. Осознал.
- Нам не о чем говорить, сын, - сказал отец устало, но твёрдо, будто прочитав мысли юноши. - То, что ты хочешь услышать, будет неправдой. А на самом деле — у меня новая семья. Простые люди. И я... наверное, счастлив. Это просто, когда у тебя нет совести. Поговори с мамой. Ей это может быть нужнее.
Снаружи протяжно заревели батареи реактивной артиллерии.
- Проклятье сбылось, - переждав канонаду, сказал Клаус.
- Я знаю, - коротко ответил отец. - Поспеши, если хочешь её увидеть.
Место, где пребывала мать, Клаус с ходу опознать не сумел. Она сидела на скамье в длинной галерее. Одну стену целиком занимал огромный монитор, испещрённый столбцами иероглифов. Вторая стена представляла собой струи громадного водопада. Под каменным потолком скользили какие-то тонкие зелёные лучи. Очертания предметов - непривычно резкие, от них сразу заболели глаза.
Похоже, это не Реал, подумал Клаус.
Скорее всего — последний, пятый Лепесток, о котором мало что знали даже эктомаги.
Мать подняла глаза — в них по-прежнему хватало осеннего неба. В отличие от отца, она не брезговала омоложением и выглядела именно такой, какой её помнил Клаус.
В глубине молодых глаз возник страх. И больше ничего.
Мать не стала говорить.
Вместо этого она запела. Та самая песня из прошлого.
Клочок памяти, ставший оружием.
Мать вложила в песню заклинание сна. Впрочем, теперь Клаус был куда сильнее её и держался без труда. Он не отрываясь смотрел в осеннее небо над горами, пока оттуда не брызнул редкий дождь слёз.
Клаус разлепил веки, прерывая связь. Он посмотрел родителям в глаза.
Что ещё?
Ещё он понял, что делать.
Клаус подхватил ещё звеневший в ушах мотив.
Сейчас он не хотел вспоминать, что у него нет ни голоса, ни слуха. Колыбельная заструилась над городом-бурей – неумелая, хриплая, искренняя. Сначала не происходило ничего. А потом…
Один за другим демоны останавливались. Начинали гудеть, - ровно, как электроприборы. А потом – умолкать и будто бы сжиматься.
Дети засыпали. Что ж, сегодня они недурно пошалили. Клаус почти поверил, что у него получится.
В этот миг туман взорвался.
Не было ни грохота, ни вспышки. Только клубы дыма и пара рванулись на свободу, как полноводная река, рвущая на куски старую плотину.
Из дыма выходили сотни демглонов.
На этот раз - взрослых.
Впереди всех шёл огромный, высотой с двухэтажный дом, Царь Мглы в бледной короне. Он оставлял за собой странный след – будто выпивал все цвета из окружающего мира.
Что сказать существам, воплощающим ненависть и злобу? Спеть любовную балладу?
Силы покинули Клауса. Теперь уж точно – всё. Он ещё пытался что-то бормотать, но демглонам было наплевать на эти жалкие попытки.
Царь Мглы не спеша, с достоинством пересёк площадь, подошёл к одному из детей.
Взял его за руку.
Степенно поклонился. Развернулся и вместе с «малышом» пошёл назад, к порталу в Тумад. Другие делали то же самое.
Когда до Клауса дошло, что кланяются именно ему, он сполз на пол и засмеялся. Какая трогательная сцена воссоединения. Просидел минут десять, разглядывая цветные круги перед глазами, потом услышал стон Хильды. Собрался и подполз к ней. Девушка лежала, полуоткрыв глаза. Наверняка ей не терпится узнать, что он сделал. И как.
- Что с тобой? – спросила Хильда вместо этого.
Губы Клауса тронула улыбка. По подбородку скользнула горячая капелька крови. Почему-то он был благодарен Хильде за то, что вопрос оказался именно таким.
- Не знаю, - честно признался он, нежно стирая с лица девушки пыль и кровь. – Может, я взрослею? Хочется надеяться.
- Моё Паломничество окончено, - серьёзно сказала Хильда. – Я могу остаться?
Клаус не стал отвечать на этот очаровательно дурацкий вопрос. Вместо этого он нежно провёл пальцами по синим волосам.
- Только всё-таки расскажи альтехам про механику ветра, – попросил он. – Это будет… правильно.
- Хорошо, - наконец она улыбнулась.
Клаус с минуту ловил чёртиков в глазах девушки, а потом приобнял её и вывел на балкон.
Дункеля больше не было. Родители чувствовали вину перед городом – но не перед сыном.
Буря снова набирала силу. Со всех сторон к Чертогам летели десятки платформ со штормовыми – и просто жителями.
Будем знакомы, город. Меня зовут Клаус. Прозвищ не надо – имя собственное всегда лучше, Страж не даст соврать.
Я не оставлю тебя.
И наших с Хильдой детей – тоже.

Предновогоднее

Подарки Дедушки Хаоса-2

Слова и море

Ты знаешь, я верил словам,
Я верил в их силу и страсть,
Они рвали меня пополам
И не давали упасть.
Только слова – как дым,
Тающий высоко.
А тем, кто их говорил,
В общем-то всё равно.
(Dolphin)

1.
Глубина

Лица на мерцающем экране сменялись с калейдоскопической быстротой. Вместо диктора новостей мелькали попеременно Будда, Гитлер и какой-то паренёк на фоне пасторального сельского пейзажа, над которым парила аляповато выведенная фломастером надпись «Это Саша». Звуковой ряд, однако, соответствовал первоначальному замыслу работников телевидения – обычные репортажи о военных успехах Святой Стражи, новых теологических версиях природы Хаоса и высоких экономических показателях. Кончался выпуск новостей не менее дежурным призывом к сдаче для всех «заблудших душ, ещё не признавших верховенство смиренных слуг Господа нашего в делах как духовных, так и мирских.»
Телевизор отбрасывал голубоватые отсветы на покрытый мусором и обрывками бумаги пол моего полуподвального убежища, которое теперь лучше называть тюрьмой – с тюрьмой легче расставаться. Клеточки на обоях стали прутьями решётки, потёртости ковра — отчаянной попыткой узника считать дни царапинами. В углах лениво пузырился надзиратель - видимая лишь мне Охранная Сущность, мой Второй Дар. Медленно иссушаемый ею мародёр, позавчера попытавший удачу не в том месте, задумчиво глядел на меня из-под подоконника. Фантомная пена Сущности стекала в рот умирающего из уголков остановившихся глаз, как брызги шампанского. Просто деталь обстановки. Я больше не даю таким, как он, ласковых имён, и не говорю с ними. Быть сумасшедшим со страниц бульварного романа тоже надоедает.
В старом дисковом телефоне на журнальном столике куда больше жизни.
Я раскрыл потрёпанную записную книжку в переплёте коричневой кожи, зашелестел грязными страницами, отыскивая горстку номеров, выживших под плотным обстрелом зачёркиваний.
Вас никогда не бывает много, настоящие друзья.
Набирая первый номер, я подумал, как же мне всё-таки не хватает привычных по прошлой жизни шумов в трубке: неровного гула, тихих щелчков, чьих-то далёких голосов… Они были среди немногого, что осталось в памяти из прошлого. Ребёнком я любил подолгу слушать их, воображая, что прикасаюсь к какой-то упускаемой взрослыми тайне; та самая нелепая привычка детства, подобная которой по глупости была в своё время у каждого и о которой молчишь всю жизнь.
Теперь, благодаря моему Шестому Дару, я дозванивался всегда. Связь стала идеальной. Этому вовсе не мешали мелкие неполадки вроде оборванного уже три года телефонного провода.
Разговоры сходили с одного конвейера, пестря потёртыми штампами. С некоторых пор мы стали ценить словесную шелуху, как ящик патронов или мешок крупы. Ведь она оставалась частью того, что теперь казалось потерянным раем. Трудно было найти тему, которая теперь ничего не значит. Но мы старались. Старались до тех пор, пока я не задавал главный вопрос.
«Что дальше?»
И предлагал идти со мной.
Тогда голоса становились настоящими.
Первый голос был вымученно-бодрым, его обладатель хотел всегда казаться к чему-то готовым.
 Знаешь, что я сделаю сегодня? Замажу кровлю. Протекает. Две недели смесь искал. Зато хорошую нашёл — Дар чей-то. Два слоя хватит. Ещё капканы надо проверить. Потом сборы. Завтра с утра на охоту, мяса заготовить надо, потом на рынок. Фортификацией надо бы заняться тоже, а то староста дома чего-то тянет. Какой-то Белый Охотник шальной половину укреплений две недели назад поломал. Ну и много ещё чего, долго объяснять. Вряд ли ты знаешь, что такое Смещение и Небопад, и почему мне срочно нужен янтарь...
Он так и не назвал меня глупцом вслух.
 И сколько ещё ты так сможешь?
 Думаю, что достаточно долго. По крайней мере я знаю свою цель. И она реальна. И ещё — пойми, у меня семья. И своими Дарами они не прокормятся.
Я не стал желать ему иногда мечтать.
Вместо второго голоса я долго слушал только хриплое дыхание с чахоточным присвистом.
 Итак, решаешь за других. Решаешь, когда им умирать, - ответил он наконец.
 Это они решают сами, - возразил я.
 Сейчас — да, а там — уже нет.
 Что это меняет?
 Согласиться — значит помочь. Помочь — значит участвовать. Участвовать — значит делить ответственность. Я не могу.
«Мораль – это прежде всего путь к бегству», - написал я пальцем на пыльной столешнице.
Третий. Не голос, но отголосок – моей памяти. Слишком такой же, каким я его помнил.
 Простите, я не могу подойти к телефону, - ответил он.
Я не нашёл ничего лучше, чем спросить:
 Почему?
 Я умер два месяца, три дня, четыре часа, пятнадцать минут и сорок секунд назад. Оставьте сообщение в душе до вашей кончины.
Тишина. Минут пятнадцать я сидел без движения, а потом заштриховал ещё один номер в записной книжке. Мой Третий Дар — знать, когда не шутят.
Да, я дозванивался всегда.
Слушать звуки четвёртого голоса было странно. Таких уже не бывает. Хотя мне ли судить об этом?
 Знаешь, мне плевать, что через несколько месяцев я могу погибнуть, - сказал он, по-старому, сонно и мирно, привычно вплоть до ставшей объектом ностальгии скуки. - Раньше я не жил, а так... Существовал. А теперь — у меня есть всё. - Голос отмеренными дозами ронял слова, как опытный гробовщик, вколачивающий гвозди в гроб агонизировавшего в моей памяти образа собеседника. - Ради этих нескольких месяцев стоило появиться на свет. Всё, о чём я мечтал. Собственный дом на острове, вечное лето за окном, богатырское здоровье, неограниченные запасы патронов... ну и мой оживший Идеал. Хорошо, что ты её не видел. Троих мне пришлось убить, ещё двое покончили с собой. Теперь я не позволяю ей ходить с открытым лицом. Мне дарят только хорошие подарки. Так будет всегда. Поверь в счастье — оно придёт. Не обижай Бога недоверием. Люди сами хотят мучаться - и получают желаемое. Вот и всё. Не надо ничего менять. Подожди — и тебе повезёт.
 Вот именно, - вздохнул я. Раньше этот голос был другим, и за его обладателя почему-то было обидно. Его расхотелось уговаривать. - Я прождал всю жизнь. Искал во всём позитив. Его легко найти — в конце концов, мне не досталось за шесть лет ни одного Отрицательного Дара. А надо было действовать. Мы не поймём друг друга. Сытый голодного не разумеет, даже если сытость и голод — всего лишь результаты самовнушения. Не зря ты ни разу не пытался со мной связаться за четыре года. Прощай.
От пятого голоса веяло чем-то зловещим. Приятного тембра, негромкий, он был мягок и обволакивал мысли плотной пеленой.
- Ты пробовал считать третьи сначала и с конца буквы в строках Новогодних Записок в обратном порядке? - вместо ответа спросил он.
- Эээээ... Нет, а...
 Попробуй!
 Я их сжигаю, - признался я.
 Вот-вот. А ведь это — код. Понимаешь? С нами говорят. Это всё — номера строк на странице Большой Химической Эциклопедии, в параграфе про энтропию! Про Хаос, понимаешь? Берём опять третьи буквы и... У меня получилось: «Ключ в с...» Это решение, слышишь?! Ключ к Хаосу! Мы сможем им управлять. И, возможно, остановить.
 Мы ведь стремимся к одному и тому же. Нам надо быть заодно, - сказал я скорее по инерции, так как заподозрил, что толку от такого напарника будет немного.
 Но мой путь может стать нашим. Знаешь, я ведь тебе первому рассказал... Никто не догадался — но это только пока. А вот твой...
 Твоим путём многие ходили в прошлом. Чего они добились? Поймали бин Ладена? Предотвратили взрыв Чернобыльской АЭС или крушение самолёта Качиньского?
 Твоим тоже. И сгинули без следа. Подумай об этом. И будь любезен — помалкивай о коде, хорошо?
Уверен, что с этими словами он рефлекторно подмигнул.
Я нервно поскрёб ногтем твёрдый пластик трубки.
Шестой и последний голос. Тихий, жалобный, дрожащий. Как и раньше. Мне всегда было тяжело разговаривать с Ней по телефону.
Тяжело чувствовать, что любимому человеку очень плохо – и знать, что он всё равно не желает твоей помощи. Знать, что ты не достоин быть даже рабом...
Когда я начал говорить, я каждый миг помнил о холоде и удушливом снеге, что горстями бросала в лицо та, самая первая ночь. Мой первый главный путь, путь к Её дому. Страшные глаза пахнущих дешёвым весельем и пьяной тоской толп. Гибель брата, которому подарили, как я позже узнал из странным образом уцелевшей записки, маленький кусочек Солнца. Она меня почти не задержала. Шоссе, выжженное светом бесчисленных фар и фонарей, как комната напуганного темнотой ребёнка, превращённое в громадный театр теней обезумевших водителей, метавшихся из ниоткуда в никуда. Растерянность, жалость, страх и сомнения, миновавшие меня. Первый Дар, телекинез, разбросавший перекрывшие путь автомобили и людей, как пустые спичечные коробки, и с тех пор отказавший. Сбитое дыхание, сопли на морозе и глупое препятствие у самого дома — ошалевшая от происходящего дворняга. Удары, укусы, кровь и досада. Тяжёлая дверь, размозжившая псу большую лохматую голову.
Ещё одна дверь, ответившая на звонки, крики и стук только назойливой мыслью: «Хорош из меня герой». Ушедшие силы, опустившие меня на лестничную площадку и почти заглушившие Её тихую просьбу уйти.
Вопросы, как всегда, оставшиеся без ответов.
Наши редкие встречи в дальнейшем, когда Она брала нужные Ей вещи и торопилась уйти.
Я об этом помнил. И сделал всё, чтобы теперь всё сложилось иначе.
Никогда в жизни я не был так красноречив. Ни до, ни после. Мне не повторить этих слов. В эту речь было вложено всё: логика, о прочности построений которой я и не подозревал, эмоции, обуревавшие меня многие годы, игра слов, способная заворожить любого поэта... Иной раз, обдумывая прошедший спор, в котором не удалось одержать победу, подыскиваешь новые, кажется, более удачные формулировки и хлёсткие фразы. Здесь в бой было брошено всё без остатка.
Несколько секунд Она молчала.
- Не надо.
Знакомый ответ.
- Что ж, прощай. Прости меня.
- За что? – слова, пришедшие сквозь время из уст вымотанной на работе матери, вопрошавшей нерадивого сына, за что он получил очередную двойку.
- За то, что я был. И ещё – спасибо. За то, что ты есть.
Короткие гудки и суетливый шелест тараканьих лапок по стенам.
Самые безразличные выжили. А тех, кто не послал привязанности и идеи к чертям, давно уничтожил их собственный мир.
Я разучился об этом жалеть.
Поэтому мой рюкзак давно был собран и терпеливо ждал у двери. Взвалив его на плечи и взяв в руки автомат, я на мгновение задумался.
Использовать Пятый Дар, оставляя себе запасной вариант? Признать их правду, правду голосов прошлого? Исчезнуть красиво, устроив пожар? Испугаться её?
Нет. Главное – просто уйти. Я отмотал свой срок.

Часть 2.

Волны

Унылые даже в бешенстве,
Хохочущие на похоронах,
Живут, как уже повешенные
На вбитых в небо столбах.
(Dolphin)

Я осторожно резанул улицу взглядом из-за ржавой дверной створки.
Уличный свет вонял ранней весной, будто мокрой псиной. Это время года всегда нагоняет на меня непроходимую слепую тоску. В череде одинаковых дней с бьющейся в лихорадке погодой заключено лишь торжество абсолютной, всепоглощающей смерти. Году плевать на выдуманный нами календарь, он рождается вовсе не в январе, и даже пришествие Хаоса этого не изменило. Год похож на человека – хотя отсчёт кругов по орбите начался задолго до нас и завершится, наверное, много позже смерти последнего Homo sapiens, наверное, уже близкой, и потому правильнее было бы сказать наоборот. Полные цветов и жаркого солнечного огня детство и юность, медленное угасание осенней зрелости, и, наконец, время зимних сказок седовласого старца, пытающегося скрыть немощь тела и разума вуалью снежной мудрости.
Весна убивает ледяную иллюзию и срывает с уродливого трупа погребальный саван. Воздух наполняет смрад разложения, и неизбежно пробивающаяся наверх к бледному свету новая жизнь есть ничто иное, как рой трупных мух, пожирающих останки старого года. Майские цветы вырастают на его могиле, а люди сразу же предают её забвению вместе с выброшенным в помойное ведро увядшим букетом, оплаченным фальшивой улыбкой.
Снаружи было пустынно. Лишь у первого подъезда по проталине неработающей теплотрассы важно бродили безголовые воробьи. Закутанный в истрёпанную, ощетинившуюся набивкой телогрейку Трифоныч, сидя рядом на корточках, пытался их накормить. Беззубый рот старика скалился в улыбке, а в прозрачных глазах стояли слёзы. Тушки спорадически дёргались, совершая тщетные клевательные движения над рассыпанной крупой.
Убивать птиц, а затем воскрешать их? Каждый сходит с ума по-своему. Я поприветствовал соседа и, как у нас заведено, спросил:
- Как дочь?
- Растёт, что ей сделается. Поливай только вовремя, да удобряй… Неделю назад зацвела, - в голосе Трифоныча слышалась неподдельная гордость.
Я кивнул и захлюпал грязным снегом вдоль по улице, которая когда-то называлась Октябрьской.
Знакомые, почти родные места. Здесь я позволял себе двигаться прогулочными перебежками, расслабленно озираясь и небрежно поводя из стороны в сторону стволом «калаша». Свой беспорядок, сродни тому, что возникал когда-то на моём рабочем месте. Здесь тоже боишься, но, по крайней мере, знаешь, чего.
Как правило.
Вокруг меня были неподходящие друг к другу кусочки психоделической мозаики. Над городом устало бродили свинцовые тучи. Время от времени парящие на огромной высоте массы металла сталкивались, оглашая округу грохотом и сдавленным скрежетом. Топорщившиеся ежами из сваренных балок, окружённые дебрями колючей проволоки и холмами мешков с песком, жилые дома перемежались развалинами и заросшими пустырями. Соседний с моим восемнадцатый дом укутывали неряшливые лоскуты громадной паутины, оборванные края которых трепал загнанный в ущелья тесных улиц и оттого еще более злой ветер. Десятый привычно горел бездымным чёрным пламенем. Из-за амбразур, в которые были превращены заложенные кирпичом окна, обжигали настороженные, а иногда и хищные чужие взгляды. Каждый обитаемый дом являл собой крепость, защищенную как пулемётными гнёздами и минными полями, так и Дарами его обитателей. Над полуразрушенным тринадцатым лилово мерцал купол какого-то защитного поля, перед пятнадцатым прохаживался взад-вперёд, охраняя вход в подъезд, Жорик — бывший электрик, а ныне — семиметровая тварь цвета свежего гудрона с семью лапами и почти праздничным набором кинжаловидных зубов. Жорик сохранял рассудок (в противном случае гетто Отрицательных Даров стало бы для него наилучшим исходом) и даже чувство юмора, находя некоторое утешение в том, что неведомые силы больше не воспринимали его как человека и не дарили Подарков. Я помахал ему рукой, но подходить всё же не стал. Соседние руины, казалось, поглядывали на неприступные с виду цитадели района Положительных Даров с грустной иронией, зная, что это не больше, чем карточные домики, и несмотря на все меры предосторожности, индивидуальные убежища и прочее, часть жилых домов скоро пополнит их щербатые ряды. Даже в самых благополучных домах есть комнаты-призраки, карцеры или тайники для родственников и друзей жителей с Отрицательными Дарами, а в воздухе витает угроза побочных эффектов Даров Положительных.
Я миновал вросшую в тротуар массивную бетонную плиту братской могилы, одну из тысяч, разбросанных по всему городу. Из похороненных здесь на ум приходил только бесноватый татарин Марат, погибший в первый же год. Мелькнуло, что здесь можно бы поставить памятник той гордости, с которой он когда-то показывал мне свой склад на случай Того самого дня, и приговаривал: «Смейся-смейся. А я выживу...»
Октябрьскую пересекали другие улицы: Комсомольская, где сейчас царила полночь, Первомайская, оплавленные дома которой напоминали громадные полусъеденные торты с неудавшегося праздника, улица Ленина, превращённая в паноптикум уродств и мутаций, Красноармейская, где время шло в несколько раз быстрее...
Наконец путь преградило шоссе. Движение было не слишком плотным – далеко не все транспортные средства могли ездить без горючего или на доступных материалах. Мимо поскрипывал Т-80 с эмблемой Cannabis на борту. В соревновании двух машин без водителей обшарпанная «девятка» обгоняла «икс пятый» БМВ. Сквозь них пронеслось что-то стремительное, размыто-зелёное. Глазами я поискал пешеходный портал, который нашёлся удивительно быстро. Не теряя времени, я прошёл сквозь белое сияние на другую сторону улицы.
Отсюда уже недалеко до Советского.
Нельзя сказать, что Советский район был чересчур ухоженным. Облупившаяся краска болотного цвета на стенах, потрескавшийся асфальт, неспособный окончательно похоронить упрямые травинки, блестящий на солнце бисер битого стекла и шуршащее дыхание полога гнилых листьев до Хаоса могли бы вызвать у обитателя помпезной новостройки лишь презрительную гримасу, но теперь…
Я знал, кому подарили это место. Обычная тётка лет под пятьдесят, работавшая учительницей в тринадцатой школе. Давно осознавшая, что не способна ни на что, кроме как вкалывать на опостылевшей работе за нищенский оклад. Сделавшая своей религией мыльные оперы и старые журналы кроссвордов. Слишком глупая и ленивая, чтобы что-то менять в тридцать лет, и слишком амбициозная, чтобы смириться с заслуженной участью в сорок пять. Быстро и квалифицированно отыскавшая виновных – конечно же, «наверху». А поскольку более бесчеловечно и гуманно, чем серая власть, существовавшая до Хаоса, выглядела нарисованная радио «Свобода» и программами лощеных аналитиков Первого канала власть советская, то именно её Зоя Борисовна назначила ответственной за все свои невзгоды. Тогда очередной раз поливать мертвецов помоями только поощрялось.
Словом, полученный этой женщиной на второй год Хаоса подарок был очередным примером его иронии.
Ей предоставили возможность «вернуться в детство, погрузиться в навевающую ностальгию атмосферу ушедшей великой эпохи». На практике для ближайших трёх кварталов это означало превращение многоэтажек в хрущобы, развалин «Пятёрочки» в новенькое здание с гордой вывеской «Универмаг», появлении на маленькой площади перед ним памятника Ленину и других мелочах вроде смены паспортов всех жителей на почти забытые серпасто-молоткастые.
А ещё здесь не было Хаоса. Ни Даров, ни Записок жители не получали. Даже подаренные в других местах способности здесь не работали.
Вокруг Советского располагалось то, что жившие поблизости назвали Полосой Хроники. Меня окружили чёрно-бледные слепки людей, поступков и вешей. Изображения наслаивались друг на друга, сплетались, заполоняя улицы сплошным туманом частей смешавшихся тел. Я боялся всматриваться в детали, дорожа изношенным рассудком. Но даже против воли в глаза бросались космы надежды и облака ненависти, заполонивших город тогда, когда свойство района сдерживать Хаос стало очевидным. Попадалась и пелена отчаяния, возникшая с осознанием того, что район убивает всех, кто в нём не прописан, ровно через неделю пребывания в нём. Перекошенные лица, ружейные залпы, тянущиеся куда-то руки, огонь и дым.
Жители Советского дорого заплатили за чужой самообман. Но выстояли.
Безымянная улица под ногами медленно заворачивала вправо. Впереди сквозь дымку прошлого уже проглядывали очертания заставы Советского, где вяло шевелились серые, почти неотличимые от порождений Полосы милиционеры. По левую руку тянулась глухая бетонная стена, слишком высокая для того, чтобы быть построенной людьми. Когда она исчезла, я вовсе не удивился, а лишь нырнул поглубже в хоровод видений.
И сделал это не зря.
Атака готовилась давно. Из того, что я слышал о не-всегда-улицах, выходило, что Солдаты Святой Стражи провели в небытии не меньше недели. По всплывшей в мир проезжей части они шли колонной по двое. Солнце жидким огнём растекалось по бронепластинам «Воронов», остроносые стальные намордники полностью скрывали лица. Возглавлявший колонну нёс огромный стальной крест с косой планкой внизу.
Я никогда не запомнил бы пулей мелькнувшие в выпуске новостей редкие седины и пустые глаза «изобретателя» «Ворона». Стоит ли упоминать, что чертежи ему подарили. Вот только уже два года я видел его во сне. Каждую ночь.
Как и вся страна. А может, и весь мир. Один размытый кадр на всех вытеснил полёты, кошмары и откровенные фантазии.
Я усмехнулся. Со стороны это больше напоминало звериный оскал, впрочем, мне было всё равно. Поводов для радости у меня давно уже не осталось. Не смог я жить, как другие. Не смог радоваться тому, что пережил очередной Новый Год, запасся человечиной или разжился обоймой.
Вот только моя улыбка не пожелала умирать вместе с радостью. Она жила сама по себе, приходя и уходя без видимых причин, следуя за мыслями о давно потерянном и забытом. Когда я в очередной раз подолгу сижу в одиночестве – неважно, в засаде или просто в любимом кресле – рано или поздно мои плечи начинают трястись, уголки губ разъезжаются в стороны, а потом из горла вырываются предательские сдавленные смешки, похожие на бульканье тонущего ныряльщика. Эта привычка не раз приводила меня на грань гибели, но изжить её пока не выходило.
Закованная в броню лавина растекалась, обходя заставу с флангов. Меня будто не замечали.
Никто не предлагал жителям Советского сдаться. Невозможность использовать против милиционеров Дары никак не ограничивала применение обычного оружия. Под зычный рёв: «Бей нехристей!» на баррикады обрушился свинцовый дождь. Сервоприводы «Воронов» играючи удерживали на весу тяжеленные «Корды», превращая костоломную отдачу в мелкую дрожь.
На Руси всегда предпочитали бороться не с причинами недовольства, а с самими недовольными.
С баррикад ответили бессильным стрёкотом АКСов, окутавших «Вороны» гирляндами искорок. Одинокий выстрел из гранатомёта взметнул облако пыли и пороховых газов на месте одного из атакующих. Когда через пару секунд он появился из дыма целым и невредимым, милиционеры попытались начать отход.
Не мне судить их. Не мне – и не судить.
Реальность между заставой и бронированным строем треснула, разбиваемая моим Четвёртым Даром. Бесчисленные трассы пуль потерялись на новосотворённом краю света. Второй разлом отделил церковников от меня.
Я не помогаю. Советские — не друзья мне. Всего лишь даю шанс тем, кого меньше, кто слабее, и не пытался в своё время сжечь меня на костре. Мне всё равно, используют ли его. Просто надо было что-то здесь сделать. Напоследок.
Бежалось легко, как в хорошем сне. Кирпичное крошево не скользило и не осыпалось, арматурные корни услужливо пружинили под ногами, ветер дул в спину, как нерешительному самоубийце, балансирующему на карнизе загаженной голубями крыши. Улицы, казалось, с тихим вздохом облегчения окончательно вымерли — вокруг не было ни души. Почти успев понадеяться на то, что Стража меня потеряла, я ощутил Пресвятого.
Именно ощутил. Сложно увидеть слова вдруг оживших слухов, боль времени, бесцветность измерений, форму вероятностей, почти чистый Хаос. Почти — потому что у этого есть сознание и оно подчиняется Страже.
По идее, в этот момент мне полагалось умереть.
Улицу охватило что-то чужеродное логике настолько же, насколько когда-то предновогодний грипп был чужероден моим планам. Я замахал руками перед собой, вышивая пальцами паутину сломанной реальности. К сожалению, толку от этого было немного, так как у противника не имелось строго выраженных координат в пространстве. Не-лапа-не-щупальце-не-лезвие-не-что-либо потянулось ко мне через толщу мироздания, и от него нельзя было спрятаться, убежать или сражаться с ним. За миллисекунду у меня перед глазами мелькнуло посланное Пресвятым наиболее вероятное будущее — я со стороны смотрел на своё хуже-чем-искалеченное тело...
Я больше не успевал размышлять. Осталось только одно направление. К моей далёкой цели. Сквозь. Будет возможность — бить. Я рванулся...
Бить не пришлось. Пресвятой исчез, снова стал лишённым всякой логики мифом, в который совсем не верилось. И действительно — как этим вообще можно управлять? Почему, если это всё же возможно, они не захватили весь мир? Почему оно меня отпустило? Бред, полный бред...
Я остановился и перевёл сбитое дыхание только через полчаса, на почти лишённом домов холме. На губах ещё оставался пресно-горький привкус близкой смерти.
В здании слева от меня, скомканном, как клочок бумаги, я узнал бывшую типографию.
Справа исполинской ёлочной игрушкой высился Кристальный Дворец. Когда-то это был клуб совсем не для таких, как я. В своё время я убедился в этом, разглядывая женское лицо, смотревшее на меня сквозь полуметровый слой чистейшего кварца. Она не успела испугаться. В безразлично-спокойные черты навсегда въелась пошлая роскошь. Наверное, предложи ей кто-нибудь при жизни такое погребение, она хорошо бы за него заплатила.
А впереди город был тяжело ранен зазубриной береговой линии, оторвавшей добрую его треть.
Передо мной раскинулось Море.

3.

Брызги

И ты восстанешь, превзойдя,
И вспомнишь всё, что знал,
И засмеёшься, как дитя,
И разобьёшь кристалл.
(Оргия Праведников)

Опять вспомнилось детство. Усмешка отца и смешанное с ужасом отвращение матери, мельком увидевших, как я превращаю в фарш очередного монстра на экране старенького ноутбука. В нарисованных подземельях, населённых демонами из папье-маше, кровавые фонтаны воспринимались легко и непринуждённо.
Здесь всё было иначе.
Никак не получалось забыть, чья именно кровь заменяла воду в одночасье возникшем два года назад Море.
Тошнотворный запах валил с ног. Предусмотрительно надетый противогаз спасал лишь отчасти. Сквозь покрытые слоем жирных отпечатков, исцарапанные стёкла я разглядывал панораму асфальтового обрыва, дрожавшую от пьяной кровью мошкары. Насекомых можно было не опасаться — пищи им хватало. Комариная метель, тем не менее, затрудняла обзор, и я с трудом высмотрел подходящий корабль.
Корабли были частью Моря и появились вместе с ним. У берега качались на волнах десятки катеров, буксиров, барж и несколько более крупных судов. Я направился к гибриду речного трамвайчика и теплохода, услужливо перекинувшему на берег трап. За расцвеченной ржавыми потёками дверью вонь и комары мгновенно исчезли, сдавшись, как когда-то это сделала нищая фантазия неведомых авторов типового корабельного интерьера. Через пару коридоров со слегка ободранной обивкой, стилизованной под тёмное дерево, исчезающе лёгкий скрип стальных ступенек привёл меня на освещённый косыми лучами усталого солнца капитанский мостик. Я окунулся в запах мандаринов и свежей хвои. Это помещение было храмом — очевидно, тайным святилищем сектантов Церкви Деда Мороза, укрытым от глаз Святой Стражи там, где его вряд ли стали бы искать. Стены были сплошь оклеены тысячами новогодних Записок. Стыдливо блестела битыми игрушками маленькая живая ёлочка во внушительном кадке. Перед алтарём, роль которого играл древний ламповый телевизор, громоздились предметы культа: кулинарная книга, сборник афоризмов из «Иронии судьбы», хлопушки, настоящая китайская пиротехника и те самые гниловатые мандарины.
Я встал за штурвал и закрыл глаза.
Мир, угадывавшийся за широкими окнами, покрытыми слоем насекомых, качнулся и поплыл назад. Всё было очень просто. Силы воли было более чем достаточно, чтобы управлять этим кораблём. Я не открывал глаз, превращая город позади в долгий кошмарный сон.
Видите, еретики? Вы ошиблись в выборе. Вас оставил не только ваш бог, но даже его храм.
Капельки секунд и ручейки минут потекли в болота часов. Только вперёд, за неровный, будто бы кипящий горизонт. Туда, где меня нет. Там не лучше, там иначе. Наверняка.
Впервые за все эти годы впереди у меня была иная цель, кроме продолжения существования. Реализуемое стремление, направленное вовне.
Цель приходила только сейчас. Точно также когда-то невообразимо давно во мне поселялась любовь к Ней — обстоятельно, не торопясь, навсегда.
Окончательное сознание обернулось ударом, бросившим меня на штурвал с протяжным металлически-каменным лязгом. Придя в себя, я прошёл вперед и выглянул в окно. Корбаль глубоко врезался в асфальтовый остров. Которого — я уверен — раньше здесь не было. А металл мостика вдруг покрылся слоем ржавчины и угрожающе загудел.
Мозаика психоделических образов вдруг начала складываться сама собой. Элементы её текли, видоизменялись, разворачивались в четвёртом измерении и вдруг становились частями целого. Хаос отступал.
Волосы трепал протухший морской ветер. Я не спеша спустился по якорной цепи на асфальт и пошёл к своей — пусть и недостижимой теперь, но никуда не исчезнувшей — Цели. Остров ширился передо мной, море в панике бежало, больная реальность приходила в норму. Как и в том переулке, когда Пресвятой — порождение Хаоса - отступил. Для этого — понимание пришло в своей обычной, развязной манере, без стука, вдруг, - нужны были лишь Цель и неоконченное Дело. Просто в нынешнем мире их почти ни у кого не было.
Получилось бы у меня выжить, если бы я не был один?
Мне кажется, у кого-то получилось.
Этот кто-то стал Патриархом. Жаль, что он никому не поможет. Задача Церкви во все времена – не делать людям лучше, а объяснять, почему им плохо.
«Бог есть только тогда, когда в него веришь», - говорили мне в прошлой жизни тусклые голоса и буквы пожелтевших страниц, считавшие себя вправе учить. Но, может быть, всё наоборот?
Может, той высшей сущности, которая определяет твоё бытие, нет только тогда, когда веришь в себя? Когда не боишься на время сойти с ума в спятившем мире? Когда принимаешь жестокость не как Его промысел, а как жестокость?
Иллюзии – коварные твари, вскормленные детской беспечностью. Всю жизнь давишь их кованым сапогом скептицизма, режешь ржавыми тесаками чужого опыта, и они делают вид, что исчезли. Вот только стоит жизни чуть ослабить хватку, решив поиграть со своей жертвой, как кот с мышью, и они тут же возвращаются.
Как наяву, я увидел спасённые мной толпы, восставшие из пепла города и даже странную, совсем незнакомую улыбку на Её лице…
Нога должна была ступить в пропасть, но остановилась в последний момент.
Чудо кончилось.
Я опустился на асфальт, повёл по нему пальцем, следуя ажурному узору раздавленных сигарет. Пощупал воздух над обрывом и встал.
Моё Дело стало Мечтой. Как и раньше, всё не так, как должно быть. Ещё одна неистребимая привычка с обложки старого журнала мод.
Считать себя особенным – проще всего. Никто меня не понимает, а вот я… А что я? Тоже выжил там, где выживали лишь самые безразличные. Все те, кому на самом деле было не всё равно, давно погибли. Почему я отправился в путь именно сегодня? Нет, вовсе не потому, что ждал, пока сойдёт Хищный Снег и улягутся в летнюю спячку Белые Охотники… Просто завтра я наверняка придумал бы причину, по которой идти не стоило бы.
И ещё… Не будь идея моей, выстраданной, а чьей-нибудь ещё? Согласился бы я стать ведомым?
Я закрыл глаза и призвал Пятый Дар.
Выбрать сразу две судьбы.
Веки сомкнулись, стараясь сдержать рвущиеся наружу злые слёзы. «Пусть он пойдёт вперёд. Пусть вберёт в себя всё хорошее, если оно когда-то во мне было. Держи, я протяну тебе ладони, в которых уместятся и решимость, и воля, и надежда, и вера… Ты дойдёшь, а я…»
- Нет, - ответил омерзительный, гнусавый голос, в котором я никогда не признал бы свой. – Я не смогу сделать то, чего не можешь ты. Я не хуже и не лучше тебя.
- Значит, это конец, - выдавил я.
- Конец был давным-давно, - резонно заметил я же. – Тебе нравится это слово, не так ли? Давай поищем синонимы. Конец, тупик, стена до неба, пропасть без дна. Нравится?
- Нет.
- Вот и мне – нет. Я давно понял, откуда пришёл Хаос. Не важно, что думают другие.
- Всё начало рушиться тогда, когда мы отделили образы и понятия от чего-то, что составляло их основу. Всё вокруг стало абстракцией. Помнишь, как всё начиналось?
- Да. Главное – не Подарок, главное – Внимание. Традиции, потерявшие Истоки, Ложь, ставшая обязательной настолько, что на ней нарастали новые слои Лжи. Символы и понятия, вышедшие из-под контроля. Живущие самостоятельной жизнью Слова. Творчество, Власть, Знание…
- Решимость, Воля, Надежда, Вера, - закончил я. – Слова и категории, утратившие смысл. Поэтому я и потерпел поражение.
- Это не тот противник, против которого можно сражаться его же оружием, - кивнул я же. – Не надо вопросов и ответов. Не надо слов.
…Мы обошлись без них, когда одновременно разбили телами чёрную гладь и поплыли вперёд. Каждым взмахом руки я бил по разжиревшим от поклонения, слюнявым физиономиям понятий, отнявшим наше. Что наше? Не важно. Ему нельзя давать имя.
А мозаику я просто смахнул со стола.
Власть, о вреде которой говорили слишком много те, кто её никогда не имел. Вот тебе!
Свобода, пропахшая потом добывших её для других рабов, пропитанная сладковатым ароматом кокаина. Получай!
Любовь… Перебьёшься. Умрёшь сама. Это - твоё любимое занятие.
Под ударами грязный хрусталь ткани мира трескался и осыпался осколками. Четвёртый Дар был просто дешёвой бутафорией в сравнении с этим. Я не замечал, как на поверхность моря посыпалось конфетти из знакомых клочков бумаги. Новогодние Записки мгновенно размокали, а кровь смывала когда-то заветные или роковые буквы. Мне тоже было всё равно. Но совсем не так, как призракам из моей записной книжки.
Я совсем не боялся устать. Усталость уже в прошлом. Как и само Прошлое. А мне ещё так многое нужно убить…
Жизнь, Смерть, а особенно - Хаос.
Ведь всё это так скучно!

Февраль 2008-август 2010 г.

Керальдо. Месть времени. Глава 3, ч.1

3

Меня разбудила Кудрис. Я очень хотел бы, чтобы она ограничивалась при общении со мной только жестами, но ее отвратительный голос снова зазвучал в моих ушах:
- Доктор Ким сейчас проведет с вами индивидуальную беседу. Затем вместе с другими пациентами вы пройдете ежедневное сканирование меток Тьмы.
Я кивнул. Карда повела меня по несуществующим коридорам. Меня посетила очередная бредовая мысль: что если прозрачных перегородок на самом деле нет и я левитирую над далеким полом только потому, что сам в них верю. Я попробовал не верить, не думая о последствиях. Не помогло.
Не знаю, где меня встретил Ким – в маленьком кабинете, в огромном зале или вообще в коридоре. Он сидел в небольшом – под его рост – красном кожаном кресле. Такое же стояло напротив него. Приглашение садиться в исполнении мальчишки выглядело несколько комично, но я попытался абстрагироваться от его возраста.
- В прошлый раз вам не дали возможность выбирать, господин Торн. Но я не хочу, чтобы вы составили о нашей стране – да и обо мне лично – превратное представление. Так что начнем с простого вопроса – с кем бы вы хотели разговаривать как со специалистом? Со мной или с человеком… вашего возраста – например, с лаборантом Цервайссом?
- Я не сомневаюсь в вашем профессиональном уровне, - соврал я. Он мог говорить как настоящий психолог с сорокалетней практикой, а я, естественно, давно устарел, но… «Но» оставалось всегда.
- Поймите меня правильно – это не проверка на лояльность. – Ким не был обычным подростком. В его возрасте у людей не бывает такого ровного, лишенного всяческих чувств голоса. Даже когда они хотят его изобразить. - Если хотите, я уйду и пошлю за заменой.
- Не стоит. – я смущенно изогнул брови.
- Рад, что мне предоставлен шанс. Однако вы нам не доверяете.
- Как бы то ни было, воспитание и жизненный опыт не переосмыслить за один день, - не стал лукавить я. Не стоило пытаться сразу одурачить его. Врачи по своей природе, как правило, люди упрямые. Пусть пока он будет прав. Попробовать можно минимум через месяц…
- Безусловно. Итак, начнем. Что вы помните о Тьме?
- Ничего.
- Как вы чувствуете себя по прошествии дня здесь?
- Не слишком уютно, буду с вами откровенным. Я считаю, что постоянная слежка за человеком вызывает у него паранойю.
- Вам хочется оказаться одному в закрытой от света темной комнате?
- Да, я хотел бы наконец-то поспать в нормальных условиях.
- Жаль, но пока это невозможно. Испытываете ли вы по отношению к персоналу клиники или другим пациентам раздражение или отвращение?
- В целом нет.
- А в частности?
- Любой человек имеет право на антипатию. По-моему, это вполне естественно.
- Я не оспариваю это утверждение. И все-таки?..
- Мне неприятно общаться с доктором Кудрис.
Я ждал вполне естественного вопроса: «Почему?», но он так и не последовал. Более того, вопросы вообще закончились. Ким встал и попросил меня следовать за ним. Мы начали спускаться вниз. Со стороны, наверное, это выглядело как движение рыбьего корма в аквариуме или пылинок в ярко освещенной комнате. Помимо врачей в белых халатах, психов в зеленых пижамах и немногочисленной мебели вокруг нас появились еще и самые разнообразные аппараты, по виду с одинаковым успехом могущие служить для лечения и для пыток.
В этом здании при взгляде вниз мне обычно становилось не по себе, и я предпочитал не опускать глаза к барельефу. Но один раз я все же посмотрел на него и увидел целую толпу людей. В основном они были в зеленом, но несколько в белом тоже присутствовали.
- Мы идем на групповое сканирование, - пояснил на ходу Ким.
- Понятно.
- Не бойтесь, эта процедура абсолютно безопасна и безболезненна…
Я чуть не ляпнул: «Что я, маленький?», но вовремя прикусил язык.
В конце концов мы добрались до первого этажа. Не могу передать словами, как я был рад почувствовать под ногами настоящий пол. Из-за этого я не сразу обратил внимание на людей вокруг меня.
По всей видимости, первый этаж представлял из себя один огромный зал. Сейчас в нем собралась большая часть пациентов клиники. На головы многих из них были одеты серые шары из похожего на резину материала без прорезей для глаз или хотя бы дыхательных отверстий. Из верхней части каждого такого шара торчал провод, идущий к внушительных размеров агрегату, установленному в углу, неподалеку от того места, куда мы спустились. Больше всего агрегат напоминал пучок магнитов в термоядерном реакторе.
Оглядевшись, я заметил Цервайсса, Кудрис и давешнего лысого санитара. Все они занимались тем, что помогали вновь прибывшим больным напялить на голову серые шары и сгоняли остальных в некое подобие шеренги. Я вопросительно посмотрел на Кима. Он снял с полки один из шаров и протянул его мне:
- Это сканер. Надевайте на голову.
Я с сомнением осмотрел шар.
- Как? Тут нет полости для головы.
- Просто натягивайте. Не бойтесь.
Бросив прощальный скептический взгляд на ребенка-врача, я прижал теплую ровную поверхность сканера к лицу. Стенки его медленно потекли, обволакивая кожу. Я попытался отодрать серую массу, но она приросла ко мне намертво. Гель залепил мне глаза, уши, нос и рот. Я задержал дыхание, но этой меры хватило всего на полторы минуты. Отчаянно пытаясь стянуть проклятый шар с головы, я вдохнул. У меня это получилось. Тогда я открыл глаза. На них ничто не давило. Ресницы и губы ничего не чувствовали. Передо мной просто стлалась густая серая пелена.
Я слышал голоса вокруг, словно отдаленный хор колоколов. Понять из этих разговоров мне удалось мало что. Так что я решил расслабиться и подождать, пока врачи сделают свою работу, пусть мне и трудно считать ее приятной.
Через несколько минут серый цвет, охватывавший все поле зрения, резко посветлел. Я решил, что это связано с тем, что сейчас сканер с меня снимут, но этого не произошло. Более того, фон опять стал темным, а мое тело пронзила жуткая, нечеловеческая боль. Словно по позвоночному столбу прошел ток от всего электрооборудования завода средней величины. Руки и ноги свело судорогой, к горлу подступил комок. Почему я остался в сознании, до сих пор выше моего понимания. Хороша «безболезненная процедура»! Пожалуй, склонность ко лжи заложена во всех врачах без исключения.
Что-то глухо загрохотало, и по прошествии секунды я понял, что это мое тело рухнуло на пол. В тот же миг исчезла явно наведенная магически возможность дышать в сплошном слое серого геля, а сканер медленно начал сползать с лица. Мне показалось, что я почувствовал брезгливость этого неодушевленного предмета, будто человека, который был вынужден несколько минут держать во рту червя или гжяхла. Свет залил все вокруг цветными кругами. Я сделал попытку подняться, но пока удалось только встать на колени. Никто явно не собирался помогать мне. Обретя наконец зрение и слух, я осознал, почему.
Вокруг валялись по земле, стояли на коленях, беспорядочно метались врачи. Почти все закрывали лица руками и визжали жуткими голосами. Кто постарше, крыли все и вся отборным матом. Кто помладше, просто рыдали. Пациенты ошеломленно приходили в себя, в недоумении оглядываясь по сторонам. Многочисленные провода, завершавшиеся серыми шарами, безвольно лежали на барельефе одержимого демонами мужчины подобно щупальцам мертвого кальмара.
Рядом со мной стоял Цервайсс. Он ухмылялся во весь рот, и на его лице такая гримаса смотрелась страшновато. В одной руке он держал одноразовые оптические фильтры, а в другой догорала лампа-вспышка. На ее конусовидный корпус уже можно было смотреть. Я на миг представил себе, как ее жгучий свет проходит сквозь прозрачные стены и перекрытия, отражается в зеркалах наружных стен и ослепляет всех в здании. Заметив, что я очнулся, он, не говоря ни слова, схватил меня за руку и поволок куда-то. Я был слишком слаб после болевого шока, но каким-то чудом сумел отдернуть руку.
- Что за …?! – гаркнул я. – Что все это значит, … ?!
- Ты хочешь на волю? – крикнул в ответ лаборант. – Тогда пошли со мной! Быстро!
- Почему я должен тебе верить?
- А почему ты должен верить вот этим? – Цервайсс с видимым удовольствием пнул корчившегося на полу Кима. Он собирался нанести и второй удар, но я почему-то не мог смотреть на то, как здоровый мужик избивает абсолютно беспомощного подростка. Пусть последний и возомнил о себе слишком многое.
Я заслонил Кима и встретился со свинцовым взглядом Цервайсса.
- Оставь его, - я старался говорить жестко и отрывисто, в излюбленном стиле людей из органов.
- Этот сопляк занял мое место, - прорычал Тиль. – Я руководил этим заведением десять лет назад!
- То, что ты сделал, не лучший способ вернуть свое кресло, - заметил я.
- Ты же видишь, что они сделали со страной!
- Не «они», а вы. Вы молчали.
- Не смей обвинять меня! Если ты пойдешь со мной, то поймешь… Времени нет! Твое пребывание здесь теперь наверняка продлится до конца жизни – ты будешь в числе подозреваемых.
- Какой смысл мне ослеплять персонал больницы и при этом не пытаться убежать?
- Никакого. В действиях одержимого Тьмой как раз отсутствует логика.
- Нас найдут по моей метке!
- Ее больше нет. Я стер ее вместо того, чтобы сканировать.
Цервайсс больше не предпринимал попыток избить Кима. Может, первый удар нанес только для того, чтобы убедить меня идти с ним?
В одном лаборант был прав. Времени на раздумья было критически мало.

К живым дверям лично я отношусь с определенной долей предубеждения. Казалось бы, давно пора привыкнуть. Живые двери значительно дешевле в производстве, чем металлические или пластиковые со сложными электронными замками, так как размножаются делением с поистине дьявольской скоростью. Да и программировать нервную систему двери почти также просто, как и обычный цифровой замок. Но как только я вспоминаю, что сжимающего усилия закрывающей проход мембраны более чем достаточно, чтобы перемолоть мне все кости, становится как-то грустно и проходить через короткий тоннель с покрытыми серо-синей (хотя сейчас появились самые разные дизайнерские решения, вплоть до фигурной росписи) слизью совсем не хочется.
Мои страхи воплотились, правда, довольно оригинальным образом. У живых дверей, конечно, нет полноценного мозга, но на внешние раздражители они реагируют. Когда один из врачей в большом зале сумел-таки на ощупь добраться до тревожной кнопки, и лечебницу огласил протяжный вой сирены, дверь испугалась и оказалась заблокированной намертво. Видимо, при ее программировании была допущена какая-то ошибка, но сейчас нас с Цервайссом мало волновали подробности.
Пропуск Цервайсса отказывался работать, а я отчаянно озирался вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого. Как назло, ведущий к служебному выходу из лечебницы проход был совершенно пуст. Я оглядел еще нескольких пациентов, которых также, как и меня, пытался вытащить из лечебницы мятежный врач. Моя компания выглядела довольно странно (если забыть о том, где мы все находились). Темноволосая девушка, руки которой периодически дергались и сгибались в произвольном направлении без видимых причин, постоянно что-то кричавший полный мужчина, лишенный тени, зато отражавшийся на любой поверхности, пожилая женщина, вроде бы вполне нормальная, если не считать того, что ее глаза были лишены привычного деления на белок, радужную оболочку и зрачок, а вместо этого ярко светились ровным синим светом… Я боязливо осмотрел и ощупал свое тело, пытаясь удостовериться в том, что хоть со мной все в порядке.
Как же я влип…
Зеркальные стены лечебницы, уводившие в бесконечность, задрожали. В десятках мест по поверхности стен пошла рябь, из которой вываливались вооруженные люди. Вероятно, в стенах было множество живых дверей, чья кожа была зеркальной.
На охранниках блестела массивная белая броня с сердцем-в-ладонях на грудных пластинах. Головы бойцов прикрывали шлемы с горизонтальной красной полосой и заостренной затылочной частью. К ней тянулись провода от скрывавших лица портативных универсальных медицинских анализаторов, похожих на пучки глаз паука. Эти приборы, как я узнал позже, позволяли оперативно оценить состояние обездвиженного пациента. Наши преследователи были вооружены шоковыми дубинками, электросетями, помповыми ружьями с транквилизаторами и парализующими гранатами.
Цервайсс догадался, наконец, вколоть двери прихваченный по пути в хранилище для возможного бескровного противодействия охране барбитурат, и подрагивающая мембрана раскрылась. Правда, не до конца – образовалось отверстие примерно в метр диаметром. Доктор стал торопливо заталкивать в эту дыру упиравшихся пациентов, а я снова оглянулся.
В коридор влетели трое в белой броне. Я собрался было драться, но заметил в руке одного из них парализующую гранату и поспешил ретироваться через дверь. Рука задела мембрану, и мне показалось, что я прыгаю в слюнявую пасть какого-то хищника. Как только я вывалился с другой стороны двери, она с чавканьем захлопнулась, отрезая моих преследователей. Я живо представил себе то, что могло бы случиться со мной, задержись я секундой дольше, и высказал Цервайссу все, что о нем думал.
Врач только нетерпеливо отмахнулся рукой. По ту сторону двери негромко хлопнула граната. Мы побежали прямо по коридору, а затем налево, к заветному выходу. Там нас уже ждали.
Последний проход был коротким, и охрана не решилась использовать гранаты. Позже Цервайсс говорил, что это предусматривалось его планом, но лично я ему не верю. Испугавшуюся дверь он ведь не предусмотрел… Да и тот факт, что охранников оказалось в полтора раза больше, чем положено по штату, тоже.
Я не стал долго размышлять. Ставки сделаны, и мосты сожжены. Мой кулак бодро въехал в челюсть первому охраннику, на второго налетел Цервайсс, а третий сцепился с кучкой психов. В паре миллиметров от моей шеи просвистела стальная игла дротика с транквилизатором, и я пригнулся, бросаясь лбом в живот своему противнику. Не выдержав удара всей моей массы, человек в сверкающих доспехах завалился на спину. Превозмогая боль от удара о броню, я, стоя на коленях, схватил вылетевшую из рук охранника шоковую дубинку и что было мочи саданул ей по почкам оппонента Цервайсса. Тот охнул и согнулся пополам, но моментально, слишком быстро для обычного человека, выпрямился и пнул меня ногой в живот. Я грохнулся на спину, а пустые паучьи глаза нависли надо мной и разглядывали долгую секунду, пока охранник размахивался шоковой дубинкой над моей головой. Удар я заблокировал своей дубинкой - в последний момент, у самого лица. Послышалось электрическое шипение, издаваемое скрещенным оружием. Я мотнулся влево, уступая противнику и одновременно начиная вращать туловище, чтобы нанести удар ногой по спине. Охранник разгадал мои намерения и кувыркнулся вперед, уходя от удара, потому что отскочить назад уже не успевал. Я отпрыгнул и встал в боевую стойку. То же сделал и мой противник. Перед глазами у меня поплыли разноцветные круги, боль разрывала изнутри пострадавший от ноги паукоглазого живот. Дубинки снова скрестились, теперь в районе пояса. Старик в белой броне попытался схватить меня второй рукой, но я ждал этого, нырнул под руку и коротко врезал ему по ребрам. Это не возымело особого эффекта, кроме того, что мою руку свело от боли – броню делали на совесть. Охранник выхватил из-за пояса шприц с транквилизатором, собираясь закончить схватку в свою пользу. Но он опоздал.
Я ткнул его дубинкой в плечо и попал. Человек в белом застонал и осел на пол. Цервайссу пришлось тяжелее – его противник по меньшей мере единожды огрел его дубинкой, и мне было непонятно, как странный глыбообразный доктор еще удерживается на ногах. Тиля шатало, взгляд его затуманился, но его массивные кулачищи с завидным постоянством находили уязвимые места в белой броне. Впрочем, я решил не испытывать судьбу и наотмашь двинул противостоявшего врачу охранника по затылку.
Мы одновременно посмотрели на третьего, последнего стражника. Психи не оказали ему должного сопротивления, предпочтя позорно отступить – кто молча, кто с диким визгом. Посчитав нас с Цервайссом самыми опасными в группе беглецов, охранник вернулся к нам. И сейчас наводил на нас ружье, заряженное электросетью.
Нам было не успеть. Он стоял слишком далеко. В узком коридоре нечего было и думать увернуться от электросети. Глупый и бесславный конец.
А я ведь так и не узнал, зачем Цервайссу понадобилось устраивать этот побег…
Вдруг охранник захрипел, из раскрывшегося в немом вопле рта потекли хлопья белой пены, быстро окрасившиеся кровью.
Тело грузно шлепнулось на чисто вымытый блестящий пол, пару раз дернулось и затихло.
- Ресурс… - пробормотал Цервайсс разбитыми, опухшими губами.
- Что? – не понял я.
- Они используют стариков до конца. До последней… секунды… Стимуляторы сжигают их изнутри… Его время… Кончилось.

Резкая вонь дешевых лекарств выветрилась из коридоров Центральной Психиатрической лечебницы имени Лукса за много десятилетий до того, как я попал туда. Высокие технологии и магия превратили в неприятное воспоминание литературное клише о «больничном запахе». Однако, выбравшись на улицу, я еще долго вдыхал полной грудью уличный воздух, не слишком чистый и не слишком грязный, а вполне обычный для ухоженного мегаполиса, где власти следят за экологией. Лечебница словно испачкала мою душу, да простятся мне столь высокопарные слова. Там не было места Прощению, чей знак был лицемерно намалеван на белых халатах. Даже если врачи были способны простить всех пациентов, то далеко не каждый пациент способен простить врача.
Это я знаю по себе.
Переодевание заняло всего минуты три. Гораздо дольше мы прятались по переулкам, отрываясь от погони. Нас спасло лишь отличное знание Цервайссом городских улиц – я до сих пор не понимаю, где в столице Видерзейда можно отыскать столько узких глухих переулков, сколько мы преодолели, пока не скрылись от преследования. Улицы здесь в основном широкие, хорошо освещены, большинство из них построены недавно и просматриваются со всех сторон. А врач нырял из одной темной подворотни в другую, и словно бы забыл о полученном ударе. Больше всех привередничал говорливый мужик, потерявший тень. Он попытался отказаться от предложенной одежды, но Цервайсс отвесил ему приличного пинка, и разговоры прекратились. Я оценил подготовку, проведенную врачом – для припадочной девушки был приготовлен чрезвычайно просторный черный балахон, скрывавший движения ее рук, старуха со светящимися глазами превратилась в стража порядка с глухим шлемом, а остальные, включая меня, - в эдаких бомжеватых пьянчуг, вероятно, вытесненных с работы более молодыми коллегами.
Мы легко и быстро затерялись в толпе. Этот город только учился вечно спешить без надежды успеть, ему еще не доставало целостности живого организма, где любая клетка знает свою работу. Но люди уже превратились в его клетки, утратили индивидуальность. Я чувствовал, что очень скоро столица Видерзейда станет более безразличной к отдельно взятому своему жителю, чем даже Селестиополис. Корпорации существовали веками, имели свои, пусть очень странные, но самобытные, традиции, а здесь традиций не будет. Здесь будет гонка за временем, в которой молодые волки будут безжалостно разрывать тела старых, отправлять их на смерть, чтобы самим быть разорванными через пару лет. Здесь не будет нужна память, потому что завтрашний день всегда будет предназначаться другим.
Я хотел бы остаться вне всего этого, но зыбучий песок местной действительности затягивал меня все глубже. Цервайсс удивительно быстро, быстрее меня, оправился после драки, и мысли о бегстве от странного спасителя, первоначально занимавшие мой разум, пришлось оставить.
Сложно было только вначале, пока мы не нашли текущий в нужную сторону людской поток. Когда мы растворились в реке бесстрастных молодых лиц, смотревших мимо нас, все стало намного проще. В зоне корпораций маршруты людей всегда чуточку отличаются, что не мешает им при любых обстоятельствах спокойно разминуться, словно угадывая намерения друг друга. Тут все двигались в одну сторону, как на конвейере. Речь миллионов людей, почти каждый из которых что-то без конца бормотал в мобильный телефон или коммуникатор, сливались в единый многоголосый хор, довольно тихий, но оглушавший меня, попавшего сюда впервые.
Погони не было видно. Город будто брезгливо морщил нос, как купец, сумевший в одночасье стать аристократом, и приказывал суете бегства и борьбы, нарушавшей привычный порядок течения людских рек, выйти вон.
Мы следовали этому невысказанному желанию и направлялись прочь из центра города, и серые чудовища-небоскребы вскоре уступили место аккуратным, будто сошедшим с рисунка прилежного ученика, трех-четырехэтажным жилым домикам, перемежающимся частными коттеджами. Бросив мимолетный взгляд в небо, я на миг ощутил абсурдное удивление от того, что солнце - не плоский желтый круг и что оно не улыбается мне милой детской улыбкой. Дома поблескивали свежей краской, по большей части белой и светло-желтой. Вдоль узкого тротуара здесь так же, как и в центре, тянулись бесконечные изумрудные полосы газонов. Они были лишены цветов и идеально выровнены. Кроны вязов, высаженных через строго одинаковые промежутки, не разрастались во все стороны, купаясь в солнечном свете, а вытягивались вверх, как солдаты на плацу. Возможно, тут поработала садовничья магия.
Пару раз мимо нашей процессии проезжали полицейские патрули на причудливых, с корпусом в виде низкой усеченной пирамиды, темно-синих автомобилях на воздушной подушке. К нам никто не выказал ни малейшего внимания.
Наш путь протекал в полном молчании. После полученной от Цервайсса взбучки притих даже говорун без тени. Его просторное, мешковатое коричнево-серое одеяние несло на себе слабый отпечаток магии, и мужчина отражался, слава высшим силам, не на земле, а на внутренней поверхности своей куртки и брюк. Нас нельзя было выявить по использованию волшебства – слабенькую магию к одежде применяли очень и очень многие, даже в этом, нарочито серьезном городе. Правда, самой распространенной здесь была Вечная Улыбка из школы Отчаяния, натянутая на лица как обязательный щит от всех жизненных проблем.
- Итак… - я первым решил нарушить тишину, обращаясь к бывшему старшему лаборанту. – Зачем ты все это сделал?
- Еще не время объяснять, - буркнул Цервайсс.
- Почему? Мы оторвались от погони, и я хотел бы знать, куда ты нас ведешь. Остальные меня поддерживают? – я обвел взглядом попутчиков.
Говорун протянул что-то вроде: «Да уж, хотелось бы…», старуха покивала головой, а девушка промолчала, индифферентно глядя перед собой.
- Большинство – на моей стороне, - подытожил я.
- Мы все еще в опасности. Сейчас будет самый сложный участок.
- Просьба не заговаривать мне зубы, - огрызнулся я.
- Прекрати, - Цервайсс нахмурился. – Через двести метров кончается зона безопасности Западного Университета. А наша цель – еще через сто.
- О чем ты говоришь? – спросил я недоуменно. Остальные бывшие пациенты лечебницы как-то сжались и зароптали, даже молчаливая девушка.
- А о том, - сухо ответил врач. – Я абсолютно не уверен, что стражи порядка нас потеряли. Они не атакуют и не нарушают общественный порядок только по одной причине – рядом, примерно в километре, находится один из четырех крупнейших университетов в этом городе. Всего их здесь, кстати, около трехсот. Образование здесь священно, потому что в него входит в том числе и пересадка личности.
- Они боятся зацепить студентов?
- Конечно. И уверены, что процесс транскрипции знаний нарушать нельзя. Поэтому в зоне безопасности будут что-то предпринимать только в самом крайнем случае…
- Захватим заложника? – предложил я.
Цервайсс скривился.
- Тогда мы можем из пациентов клиники и спятившего доктора превратиться в террористов, а это как раз подпадает под определение «крайний случай». Тут вероятность пятьдесят на пятьдесят, точно такая же, как и то, что полиция нас потеряла. И в таком случае мы совершенно точно наведем полицию на то место, куда сейчас направляемся, как на бандитское логово. Так что заложники отпадают.
- М-да. Та еще ситуация…
Внезапно от нашей группы отделилась старуха. Она до сих пор не произнесла ни слова. Движения ее обрели дерганую, рваную быстроту, как у ящерицы. Я ощутил странную, неизвестную мне магию. По коже прокатилась отвратительная теплая, удушливая волна, а во рту я почувствовал привкус тухлятины. Нас что-то удерживало, как будто мы пытались идти сквозь студень.
- Инге! – Цервайсс отчаянно старался не закричать, в последней попытке остаться незамеченным. – Стой!
Старуха не обращала внимания на врача. Она бежала вперед по широким, лишенным даже самой маленькой трещинки, серым плитам тротуара, безупречно, миллиметр к миллиметру, подогнанным друг к другу. Театральным жестом она сорвала с головы шлем и отбросила его в сторону. Синие глаза горели ярким нездешним светом. Несколько прохожих удивленно обернулись.
Мы беспомощно остановились.
Из глаз Инге вырвался поток синего света, превративший идиллическую панораму образцовой улицы в обрывок кошмарного бреда. Впереди нас воздух заколебался, и возникли четыре полицейские машины. Полицейские припарковались так, чтобы не мешать движению транспорта и пешеходов, и четыре усеченные пирамиды выглядели как привычные, неотъемлемые части пейзажа. Маскировочный морок сорвали с них резким движением тореро, в последнюю секунду уходящего от быка.
Вторая волна синевы заставила нас скорчиться от боли. Поднялся ветер, разметавший седые волосы старухи. Где-то далеко пронзительно закричали птицы, облетавшие эту улицу стороной. Вылизанные до блеска тротуар раскололся, и по трещинам в сторону полицейских машин потекли потоки синего пламени. Стражи порядка ответили робкими одиночными выстрелами, угодившими в свежевыкрашенный белый заборчик. С машин на землю начали спрыгивать люди.
Третья волна, в противоположность первым двум, была мягкой и успокаивающей. Для нас. Синева затопила все поле зрения, пожирая без остатка другие цвета. Через несколько секунд она схлынула.
Инге исчезла. Осталось только легкое синее облачко плазмы, тут же растаявшее без следа. Полицейских машин не стало. Даже трещины на асфальте, оставленные синим огнем, закрылись, оставляя продукцию местных дорожных рабочих в идеалном состоянии.
О сгинувшем бесследно человеке напоминал лишь мерзкий привкус во рту.
- Она была настоящей Тафао… Что не спасло ее от попадания в лечебницу. Тьме плевать, кого прибирать к рукам… - Цервайсс едва не хватался за голову.
- Поступила в соответствии с идеалами во имя их крушения. Пойдем быстрее, пока тут царит паника. Такие жертвы должны быть оправданными.

Рассказ "Свой рай"

А вот это относительные свежачок. В том смысле, что закончил я его в прошедшие выходные...

Свой рай

Рассказ

Автор не имеет намерений
посредством данного текста
нанести оскорбление христианской
или любой другой религии

Часть 1 из 2

Ремонт, захвативший институт около месяца назад, как безжалостный завоеватель, еще не успел добраться до этого коридора. Да и нельзя было сказать наверняка, доберется ли когда-нибудь. Коридор тянулся на тридцать метров толстой, уродливой зеленой кишкой с торчащими по стенам кровеносными сосудами коммуникаций. Краска на стенах давно пооблупилась, а на деревянном полу лежал толстый слой пыли. Ни одного окна в коридоре не было, и его освещал только рассеянный в облачках пыли желтоватый свет нескольких лампочек.
Аналогию с кишкой усиливал «аппендикс» - неизвестно для чего предназначенное расширение коридора, которое многие сотрудники института использовали в качестве курилки, несмотря на протесты начальства и противопожарной сигнализации. Здесь и решила постоять Катя. В такую погоду ее вовсе не тянуло на улицу.
Вдоль стен стояли не открывавшиеся уже лет двадцать трехметровые желтые железные шкафы. Сейчас они были наиболее подходящими собеседниками.
Катя нервно закурила, с некоторым злорадством слушая надрывы сигнализации. На взбесившуюся технику давно никто не обращал внимания, и, случись в институте настоящий пожар, имуществу и сотрудникам непоздоровилось бы. Ну как он мог? Подлец… Хотя даже сильных слов на него жалко. Так, кобель нечесаный… Дурак… Глупый, как пень… Глупенький мой… За что?!
Катя отчаянно пыталась не плакать, но это плохо получалось. Дешевые тени, купленные на половину оклада аспирантки, незамедлительно потекли.
Скрипнула вдали дверь, по коридору-кишке разнеслось эхо неуклюжих, торопливых шагов. Эту походку Катя за полгода научилась узнавать из тысячи. Так ходил только Коля.
Практически в любом бюджетном учреждении, да и в некоторых коммерческих, есть такой человек. Его всегда зовут только уменьшительно-ласкательно – Коля, Володя, Сережа… У него всегда странная походка, какой-нибудь физический дефект или, на худой конец, хронический алкоголизм. Как правило, он невысок, моется раз в год и крайне неразборчиво разговаривает. Его уважают все без исключения, он зачастую получает зарплату выше, чем сотрудники с высшим образованием. С ним всегда здороваются, потому что знают – на нем держится все. Он таскает баллоны, тележки с папками, ящики… Без него – никуда. Вот только за спиной у него нищие интеллигенты морщат носы, с максимально возможным презрением обзывая его «пролетарием». И он об этом прекрасно знает. И не на миг не верит слащавым улыбкам людей, загнанных безденежьем в одно зданием с ним.
Кате было не до него. Она отерла глаза платком, судорожно затянулась легким «Палл Маллом» и закашлялась. Шаги приблизились. Нет, этот Квазимодо таки решил прочитать мне нотацию… Пора съездить ему по роже, давно пора! Только руки марать не хочется. Девушка зажмурилась и постаралась принять наиболее наглый вид.
Шаги стихли. Катя открыла глаза. Коля стоял перед ней и смотрел прямо в глаза. Взгляд у него был странный для сорокалетнего мужика. Чистый, открытый. А может, просто глупый?
Девушка скорчила брезгливую мину, отступив на шаг. С вызовом затянулась еще раз. Снова задохнулась в приступе кашля.
- Не надо.
- Не ваше дело! – Катя сделала немыслимое – огрызнулась на незаменимого Колю! Просто ей плевать, все равно собиралась уходить с этой чертовой работы, где нет ни денег, ни перспектив… И в конце концов, из-за этой работы теперь нет и Пашки. Гада…
- В храм Божий сходи, - тихо сказал Коля. – Легче станет, поверь.
Катя удивленно подняла глаза. Коля отвернулся и быстро заковылял прочь.

При взгляде на такие небеса, какие были над городом сегодня, Николаю всегда слышался колокольный звон. Ему в такие моменты становилось страшно, потому что звон был не таким, каким должен быть. От этих звуков в сердце не возникало никакой радости. Николай мог слушать колокола часами, но единственный образ, который вызывало у него басовитое пение бронзовых языков, был образом старого кладбища, впрочем, отнюдь не заброшенного. Кладбище было сплошь утыкано свежими крестами, часть из которых возвышалась прямо посреди дорожек. А на кресты глядела небольшая толпа бородатых мужиков в черных мешковатых костюмах и баб (эти создания женского пола уже давно нельзя было назвать женщинами) с серыми лицами и цветастыми платками на головах. Когда-то эта толпа была больше, но количество людей в ней постоянно сокращалось, а на кладбище вырастали новые кресты. Близился момент, когда кресты будет некому ставить. У этих людей давно не осталось слез и они могли только прятать лица от ледяного ветра. Кто-то, как и сам Николай, смотрел на небо. Николай видел взгляды, исполненные мрачного величия, убитой тоски и задушенного крика. Все эти люди чего-то боялись. И убили бы любого, кто покушается на их страхи…
Слишком развитая фантазия мешает моему главному в жизни делу, в очередной раз напомнил себе Николай. Он опустил голову, рассматривая потрескавшийся асфальт, покрытый лужами. В маленьком парке, где деревья давно уже сбросили пожухлые листья, кроме него, не было ни одного человека. Вокруг шныряли только голуби, справедливо не видевшие в любом общественном месте в Москве больших отличий от помойки. Николай отломил горбушку белого хлеба, успевшего промерзнуть и закаменеть на ноябрьском ветру, и кинул ее голубям. Это стало логическим завершением бессмысленного сидения на заплеванной лавочке. Николай встал, отряхнул брюки и поплелся к выходу из парка. Он про себя отметил, что холод успел пробраться под куртку и спина порядком закоченела. Господь лишний раз напоминает о том, что я зря трачу отпущенное мне время, подумал Николай. «Я ведь и так не выбрал стезю монаха, да и вообще священнослужителя. Я решил добиваться рая в мирской среде. Может, я просто оправдывал собственную трусость и маловерие тем, что смогу более интенсивно взаимодействовать с людьми, помогать им, а на самом деле я боюсь и не желаю принимать постриг из-за ограничений, которые он на меня наложит? Нет, это не так. Мне очень тяжело следовать канонам, но я стараюсь. Никто не утверждал, что путь на небеса прост. Я каждый день штудирую Священное Писание, жития святых, изучаю воззрения других христианских конфессий, недавно прочитал Коран и Тору… Я стараюсь соблюдать все православные обычаи, при этом не забывая о «праведных трудах». Стараюсь жить в мире со всеми людьми, которые не заставляют меня грешить. Пытаюсь наставить на путь истинный заблудших – пусть это задача и не моя, а батюшек. Я терплю оскорбления и унижения, ибо знаю – мне зачтется это терпение, когда придет последний час».
Больше всего Николая тревожило то, что он продолжал размышлять. Больше всего он хотел бы, чтобы его способность к анализу ситуации вернулась бы к нему только после смерти, потому что из прочитанных святых текстов выходило, что единственный способ попасть в рай – это помимо благих поступков еще и ВЕРА. А вера отрицает анализ, она вообще отрицает мышление. Бог есть, потому что он есть. Он – «вещь в себе». А думать над теологическими вопросами вредно. Ибо сомнение – «от лукавого», а пути Господни – неисповедимы и людям неведомы… Разум людям дал дьявол. Хотя нет. Дьявол ничего нам не дает, по крайней мере, я не могу так думать. Мысли о том, что что-то сделано не Господом, отдалят меня от рая. Разум – это просто еще одно испытание. Кстати, интересно, что в первую очередь будут оценивать в Чистилище? Мысли, намерения или дела? Потому что если с делами, надеюсь, пока все неплохо, то вот с намерениями и особенно с мыслями у меня не все чисто».
- Подь сюды, - раздалось где-то сзади. Николай остановился. Его настигла волна алкогольных испарений и резкого запаха дешевого табака.
- Слышь, б…, бомжара, ты че, не понял? – тот же голос, молодой и бесконечно самоуверенный, стал громче и резче. Николай повернулся и как можно более смущенным тоном сказал:
- Извините, пожалуйста.
Он знал, что сейчас последует. Внутри у Николая все сводило от желания разбить в кровь круглую, красную от холода и изрядной дозы алкологоля морду юноши, одетого в коричневую куртку и джинсы. Как и лица трех его дружков, несколько более худых и поджарых. Глаза подручных светились собачей преданностью вожаку и полной беспощадностью к его врагам. Николай ненавидел таких людей всей душой. Он представил, как будет возить обладателя ледяных серых глаз сломанным носом по асфальту, слушая, как лучшую в жизни музыку, хруст лицевых костей черепа. Как этот мальчишка будет кричать, как вся его решимость вмиг испарится, уступая место страху. Страху перед ним, Николаем Громовым!
Я не могу этого сделать, напомнил себе Николай. Расплата этих подонков придет куда позже, и будет куда страшнее. Таким, как они, не попасть в рай. Значит, их ждут вечные муки ада. Я все равно не могу придумать что-то изощреннее пытки, которая не кончится никогда и от которой уже не будет спасения.
- Деньги давай. Только по-хорошему, - осклабился вожак.
Николай спокойно отдал две тысячи, все, что осталось от зарплаты. Молчаливо терпел, когда его повалил на землю вожак и стали с разбегу пинать в ребра подручные с гиканьем и улюлюканьем. Он помнил, что в подобной ситуации – а такие случаи происходили с ним каждую неделю – главное до конца пытаться увещевать нападающих. Потому что это его, Николая, долг перед раем. С некоторых пор проповедовать стало затруднительно – слишком мало во рту осталось зубов. Вот и сегодня после особенно удачного попадания коленом в челюсть Николай лишился еще одного.
Он отчаянно надеялся потерять сознание, но этого так и не произошло. Мир лежал перед ним на боку, напоминая о себе мокрым холодом лужи, в которую угодила правая рука, и пульсирующей болью, сводившей разбитое лицо. Шайка хулиганов бесшумно исчезла, словно была просто еще одним порывом ветра. Да, хорошая аналогия. Меня побил ветер. Никто не виноват. Гнев отбросит меня с правильного пути. Я ведь жив! Спасибо тебе за это, Господи!
Николай, стиснув оставшиеся зубы, попробовал подняться. Получилось далеко не сразу. Дважды он неуклюже падал, обдирая ладони о грязный асфальт. Наконец он выпрямился, чуть склонившись на наиболее пострадавший правый бок, и сплюнул кровавую слюну.
Пора бы заканчивать с праздностью. Насовсем. Можно устроиться в церковь для проведения воскресных служб… И что меня вообще тянет в этот проклятый парк? Здесь же нет никого, никому это место не нужно… Неспроста ведь.
Николай, пошатываясь, возобновил прерванный встречей с малолетними подонками путь. До дома отсюда было совсем недалеко. Край уродливой конструкции с торчащими сверху башенками выглядывал из-за нескольких домов поменьше. Солнце уползло за мутную пелену облаков, и цвета вокруг умерли окончательно. Остались только черный, белый и серый. Даже кровь на собственной ладони показалась Николаю какой-то гнилой, грязно-черной. Аллея медленно тащилась навстречу.
Наконец он добрался до шоссе. И тут из переулков на улицу высыпали люди, а по до того совершенно пустынной проезжей части косяками понеслись автомобили всех мастей. Но почему-то все люди были одеты в серое, а машины выкрашены только в черный, белый цвета или в металлик, и все покрыты грязными разводами. Впрочем, Николаю до всего этого абсолютно не было никакого дела. Он подошел к светофору и стал ждать «зеленый». Слепые огни светофора, как ни странно, сохраняли свой цвет, и Николай машинально смотрел на них, не отрываясь.
Загорелся «зеленый», и Николай, как завороженный, глядя на него, пошел вперед. Шаг, другой… Слева стройной шеренгой выстроились машины. Свободен был только один ряд, и это почему-то тревожило Николая. Сейчас он ни о чем особенном не думал, просто шел домой, уставший и избитый. Он четко знал, что сделает сегодня. Обязательно вечерняя молитва, если хватит сил – душ. Надо привести в порядок лицо – коллеги на работе не виноваты в его проблемах и не должны созерцать опухшие губы и заплывший левый глаз. Кто знает, может, ПОСЛЕ зачтут и обычную вежливость…
Ярко-желтая «Мазда» ворвалась в пустой ряд с неимоверной скоростью, но Николай непостижимым образом успел ее заметить, испытать ужас и даже осознать, что отскочить уже не успевает. Он смог почувствовать противную слабость, ощутить как ноги сделались ватными. И опять мир не желал угасать, утверждая, что он не горел… Разум продолжал работать сквозь завесу боли, и Николай по-настоящему испугался. А вдруг там на самом деле ничего нет? И сейчас все просто кончится? И он уже не смог – не успел - заставить себя прогнать эти мысли…

Кровавая пелена перед глазами спала. Николай не мог сказать, сколько времени она скрывала от него окружающее – ему казалось, что несколько лет. Однако, оглядевшись, он понял, что прошло совсем мало времени – в лучшем случае, пара секунд. «Мазда» уже умчалась куда-то вдаль. Николай непонимающе огляделся. Несколько женщин на тротуаре прикрывали ладонями рты и смотрели в его сторону. В их глазах был ужас. Подбежали два коренастых мужичка и склонились рядом с ним. Еще не осознавая до конца, что именно произошло, Николай взглянул себе под ноги.
Как странно. Он готовился к этому всю сознательную жизнь, с тех пор, как осознал, что смерть неизбежна, и все равно испугался. Может, он ждал другого конца, мирного, в постели, в восьмидесятилетнем возрасте.
Мужики склонились над его, Николая Громова, трупом. По дорожному полотну зазубренными ручейками растекалась черная кровь, в углублениях и трещинах сливаясь в маленькие лужицы. Голова превратилась в кровавое месиво – машина протащила Николая несколько метров. Николай сел на корточки – он больше не чувствовал никаких неудобств при этом, никакого растяжения мышц. Он не чувствовал землю под ногами, не слышал всегдашнего запаха бензина, без которого Москва немыслима.
Мысли неслись потоком. Душа… Значит, от меня осталась душа. Значит, я не исчез. Я еще не в чистилище, но ведь впереди еще сорок дней мытарств…
Николай оглядел свои руки, ожидая увидеть что-нибудь полупрозрачное, размытое, а то и вообще сгустки света, однако они остались почти такими же, как до аварии. Вот только одежда была необычно чистой, словно эпизода с хулиганами, не говоря уже о «Мазде», никогда не было. Однако никакой белоснежной робы на Николае не появилось.
Больше всего Николай сейчас боялся обрадоваться. Он не должен был показывать, что сомневался. Кто знает, свободен ли он сейчас от наблюдения со стороны Всевышнего? Хотя нет, конечно же Он сейчас наблюдает за мной. И я должен достойно закончить свое пребывание на Земле. Пусть я боюсь, это не должно мне мешать. Бояться Его не грех. Грех совершать в страхе перед Ним необдуманные поступки. Да... Что-то вольные у меня пошли трактовки. Это уже ересь какая-то… Так… Быстро вспомнить догму. Библия, Евангелие от Матфея…
Николай, погрузившись в себя, совсем забыл о людях, которые хлопотали над его телом. Уже приехала «неотложка». Тело погрузили на носилки и повезли в морг. Николай удостоил машину только одним долгим взглядом. Дальнейшая судьба его бренных останков совершенно его не занимала.
Подойдя к стоявшей у обочине «девятке», Николай прикоснулся к ее корпусу. Пальцы спокойно прошли сквозь металл. Громов скривился. Теперь он мог попасть куда угодно – хоть в гости к президенту, хоть в деньгохранилище любого банка, хоть в спальню любой кинозвезды. Вот только зачем? Впереди его ждало нечто намного большее, чем способен предложить этот мир. А если впереди Ад, то… Нет, такая возможность не подлежит рассмотрению. Потому что я не должен сомневаться не только в могуществе, но и в МИЛОСЕРДИИ Бога. И еще потому, что к своему уголку в Раю я шел всю жизнь.
Куда же мне теперь идти? Могу просто спать в том парке все эти сорок дней. Могу в последний раз сходить посмотреть на лица своих родственников. Хотя, впрочем, каких родственников? Отец давно умер, мать живет в Питере… Своей семьи у меня никогда не было, да и не могло быть… Греха не оберешься…
Кого я хотел бы увидеть? Сослуживцев? Почему-то нет у меня такого желания. Совсем. Другое дело, не является ли это ДОЛГОМ? Господи, почему мы так слепы и не можем узреть истину?
- Это не долг, - послышался чей-то голос, начисто лишенный интонаций.
- Господи, помилуй мою грешную душу! Прости меня, глупца и спесивца, я не знаю, как теперь мне правильно молиться Тебе! – Николай бухнулся на колени и воздел очи к небу. – Спасибо Тебе, Господи, за совет, за…
- Ты чего? Смерть – еще не повод сходить с ума, - заметил собеседник, на этот раз в его словах послышалось нечто вроде иронии. – Ты бы… это… обернулся, что ли…
Последовав совету, Николай заметил наполовину утопавшую в стволе старого тополя фигуру мужчины средних лет в ярко-оранжевой куртке, серой шапке и брюках. У незнакомца были черные волосы и водянистые серые глаза, а лицо выглядело каким-то изможденным. Сейчас оно усмехалось, но несло на себе какую-то печать боли, неизбывной, с который этот странный человек давно уже смирился, но от этого легче ему не стало.
- Честно говоря, всю жизнь был воинствующим атеистом, - продолжил оранжевый. – Даже в последние годы… А так хотелось поверить… Хоть во что-нибудь.
- Зачем вы там стоите? – Николай покосился на дерево.
- Странный вопрос. Я делаю то, что не способен был делать при жизни. При жизни, кстати говоря, я не стал бы и заговаривать с тобой. А сейчас я свободен от условностей.
- Откуда вы знаете о сущности мытарств? Вы же неверующий.
- Был, - легко согласился мужчина. – Но обстоятельства вынуждают меня пересмотреть свои взгляды.
- А я веровал всю сознательную жизнь. И изучал Святое Писание. Там о мытарствах написано довольно расплывчато. Откуда же…
- Со мной говорил Господь, - оранжевый лениво потянулся, руки его исчезли в толще древесины, затем возникли вновь. – Он объяснил, что мытарства в принципе необязательны. Просто это возможность повидать тех, кто тебе дорог.
- Думаю, не стоит бросаться словами, - по возможности холодно произнес Николай.
- То есть ты мне не веришь? Не веришь слову Божию, донесенному до тебя чужими устами? – удивился мужчина.
- Господь учил не верить лжепророкам, - отрезал Николай и отвернулся.
- Не собираюсь разводить тут теологические дискуссии, - хмыкнул оранжевый. – Не умею. Просто знай – если хочешь увидеть кого-то, то ты можешь мгновенно попасть в то место, где он сейчас.
Николай уже собирался порекомендовать незнакомцу воспользоваться его же советом и повидать дальних родственников на Колыме, как сообразил, что впереди у оранжевого ад. Поэтому его придется пожалеть… Но вновь повернувшись к дереву, он никого там не увидел.
- Извините, - слова растворились в промозглой сырости.
- Я не хотел вас оскорбить, - промямлил Николай. Он подошел к стволу дерева, немного поколебался и просунул внутрь руку. Та прошла сквозь кору без малейшего сопротивления. Пошарив пальцами внутри, Николай зашел туда целиком. Перед глазами замелькали волокна древесины, пятна гнили, мелкие червячки, пожиравшие старый тополь. Оранжевого здесь не было.
Николай вылез наружу и сел на асфальт. А вдруг незнакомец сказал правду? Я могу попытаться это проверить. В конце концов, какой в этом грех?

У Питера есть одна удивительная особенность, которой нет больше ни у одного города в мире. Только здесь погода может быть всегда еще хуже, чем в Москве. Снаружи был отчетливо слышен шум дождя.
Душа Николая оказалась в относительно чистом парадном. Даже надписей на стенах было всего три: одна прославляла на весь мир «Зенит», вторая была бессмертным российским троебуквием, а суть третьей ввиду своеобразия шрифта понять не представлялось возможным. Николай растерянно огляделся. Двадцать девятая квартира. Здесь живет мать.
Душа в оранжевой куртке сказала правду.
Перед тем, как отправляться в Чистилище, Николаю нужно было увидеть только двух людей.
Ту, кто даровал ему жизнь.
И того, кто ее отнял.
Николай подошел к двери. Несколько минут разглядывал бесчисленные царапины на ней, не решаясь войти. Затем по привычке потянулся к звонку. Палец погрузился в пластик и пыль. Досадливо скривившись, Николай шагнул сквозь дверь.
В прихожей было еще темнее, чем снаружи. На полу в беспорядке была разбросана обувь. У левой стены стоял огромный гардероб, заваленный всевозможным хламом. Правую стену ничто не загораживало, и открывалась поистине постапокалиптическая панорама драных линялых обоев, под потолком покрытых темными разводами от многочисленных протечек. Сквозь стекло в двери, ведущей в гостиную, пробивался тусклый серый свет. Николай вначале ступал осторожно, боясь споткнуться об обувь, но вовремя вспомнил, что теперь такая неприятность ему уже не грозит.
В гостиной тоже было пусто. Казалось, время здесь остановилось тридцать-сорок лет назад. Впечатление усиливалось тусклым освещением, из-за которого все предметы казались нецветными, словно были со старой фотографии. Более-менее новым казался только телевизор – дешевенький «Самсунг». Последнее утешение пожилой женщины, наряду с эротическими романами и детективами в мягких переплетах.
Здесь практически не было пыли – мать всегда старалась соблюдать чистоту, хотя эти полумеры, на взгляд Николая, только подчеркивали общее уродство квартиры. И чистота древних вещей снова возвращала к мысли о застывшем времени.
Николай прислушался. Что-то тихо шуршало в спальне. Раздался сдавленный стон. Голоса. Матери и какого-то мужчины. Нарочито громкое чмоканье.
Николая едва не вырвало. Прежде, чем комната вокруг него померкла, изображение будто утекло грязными серыми волнами куда-то вниз, в небытие, он смог прошептать только: «Прости».

Да, это, конечно, не его дело. Просто он почему-то думал, что мать как-то почувствует то, что с ним произошло, и что ей нужна будет поддержка. Он не представлял, как он мог бы ей помочь в таком случае. Но он постарался бы сделать все, что в его силах. Теперь же он убедился, что помощь ей не требуется.
Имени убийцы Николай, естественно, не знал. Он не успел запомнить номер «Мазды», не разглядел лицо водителя за стеклом. Но, когда без всяких переходов, порталов или дверей он очутился в каком-то офисе и увидел этого полноватого, лысого, как коленка, человека в черном деловом костюме, сидевшего за роскошным столом из красного дерева и беседовавшего с каким-то посетителем, он точно понял: перед ним тот, кто ответственен за его смерть. Это было просто знание – Николай не видел никакой ауры, никакого зловещего или испуганного проблеска в глазах. Просто знал.
Он рассматривал лицо убийцы. Самый обычный человек с самым обычным лицом. Не вызывает ни отвращения, ни гнева, ни симпатии. Обеспечен. Серые глаза, пухлые щеки, поросшие щетиной. Сейчас он улыбался. И в этой улыбке не чувствовалось абсолютно никакой напряженности, никакой фальши. Словно бизнесмен был уверен не только в своей безнаказанности, но и в невиновности. Скорее всего, так оно и было. Что нам, боярам, крепостные…
Николай подошел вплотную к лысому, чуть наклонился. Убийца безмятежно смотрел сквозь него. Он рассказал какой-то пошлый анекдот, рассмеялся, и посетитель ответил ему приглушенным эхом.
Громов пару раз моргнул, неотрывно глядя в серые глаза, что вовсе не были пустыми, как он в глубине души (если теперь уместно применять подобный термин) надеялся. Такие глаза у большинства людей в единой людской массе, что заполняет собой Москву. Глаза, что смотрят мимо тебя. У их обладателя полно своих дел, ты его почти не интересуешь. Ты умер – ему все равно. Ты печален – он только бросит на тебя один пренебрежительный взгляд. Только если ты счастлив – это его злит, разливая по венам жгучую зависть…
Николай снова ограничился единственным словом: «Прощаю».

Его больше ничего не связывало с прошлым. Он не удивлялся этому, потому что земная жизнь – лишь краткий эпизод, очень важный, но лишь как испытание. Аттестация…
Вновь перед глазами замелькали разные картинки. Точно также осуществлялись и предыдущие мгновенные перемещения души Николая в пространстве. Словно в кино, когда происходит резкая смена кадра. Почему-то Николая всегда поражало, почему люди воспринимают кино спокойно и не вздрагивают, ведь в жизни не бывает резких переходов от одного кадра к другому. Хотя, может, все эти мысли появлялись потому, что Николай почти никогда не смотрел кино.
Николай видел лица и места, которые крепко врезались в память. Он просто помнил их, они не вызывали у него никаких эмоций, кроме чувства выполненного долга. Промелькнули трое мальчишек-наркоманов, которых удалось пристроить в монастырь. Соседка-старушка, которой в свое время Николай носил продукты и сделал ремонт в квартире. Девушка по имени Катя, курившая в коридоре…
Душе не нужно моргать – глаза не болят от напряжения. Но Николай по привычке все же иногда это делал, и после очередного движения век вниз-вверх он понял, что попал в Чистилище.
Нечто подобное он и ожидал увидеть.
Это был заполненный людьми зал суда. Перед Николаем, который оказался где-то в середине одного из длинных рядов кроваво-красных кресел, открывался вид на передние ряды и огромную кафедру для Судьи. Кафедра была выполнена из неправдоподобно гладкого черного камня. Над ней вместо привычной Фемиды была икона - распятие и весы. Судья, словно в пику окраске своего рабочего места, был облачен в свободную белую робу. Вместо лица у него зиял черный провал. В высокие окна слева пробивались нежные лучи мягкого белого света. Окна по правую руку отбрасывали в зал зловещие багровые отблески огня. Стояла подобающая такому месту полная тишина. Остальные детали словно расплывались, и помещение выглядело каким-то незавершенным.
Ни ангелов, ни чертей в зале не наблюдалось.
Вот только сосед по креслу Николаю попался неожиданный. Тот самый, в оранжевой куртке. Он сидел справа от Громова и криво ухмылялся в своей излюбленной манере.
- Что, думал, от меня легко будет отделаться? – поинтересовался он. Николай покосился на судью. Тот безмолвствовал.
- Надеялся, - пробормотал Николай и тут же пожалел об этих словах. Впрочем, Судья наверняка знает все мысли. И их необязательно оформлять в слова. Хотя зачем их тогда посадили рядом друг с другом? Лучше всего думать, что сейчас идет последняя проверка. Даже если это не так, перестраховка лишней не станет.
- Нужно не надеяться, а верить. По-прежнему считаешь, что тебя проверяют?
- Не знаю, - честно признался Николай, - В любом случае теперь все в руках Божьих.
- А когда-нибудь для тебя было по-другому?
- Нет, - ответ прозвучал несколько поспешно.
- Вот видишь, - удовлетворенно протянул оранжевый, словно что-то доказал Николаю. – Знаешь, почему я сижу здесь рядом с тобой?
- Нет.
- А ты повторяешься… - обрадованно хмыкнул оранжевый и тут же осунулся: - Почти как я, когда лежал в той больнице…
Николай вздрогнул.
- Да, именно поэтому я такой тощий… Рак – это дерьмо.
Громова снова передернуло – на этот раз от страха. Во-первых, он испугался употребления ругательств в Чистилище, словно это могло запятнать его. Во-вторых, он посмел плохо относиться к мученику… А менять что-либо уже поздно.
- Я здесь, потому что я так хочу. А этот зал таков, каков он есть, потому что так хочешь ты. Вспомни, как ты представлял себе Чистилище. Не слишком соответствует канонам, не так ли? И что ты видишь здесь?
- Тут много других людей. Не думаю, что у меня могло быть столько знакомых, умерших не так давно.
- Вглядись в их лица.
Николай потрогал плечо другого соседа – того, что сидел слева. Тот обернулся. Николай тут же отпрянул – на него смотрел бездонный провал, а не человеческое лицо.
Это тоже был Судья.
Под сводами зала разнесся очень странный голос: тихий, но не позволявший что-нибудь не расслышать.
- Николай Алексеевич Громов!
Все-таки это был не суд. Здесь не было адвокатов, не было прокуроров, и тем более свидетелей.
То, что было дальше, было только для одной души. Одновременно она оказывалась в тысяче мест и заново свершала тысячи дел, в том числе таких, которые, казалось бы, никак не могли повлиять на посмертный ее статус. Судья выслушивал тысячи оправданий, хотя и так знал все ответы. Знал, к чему в конце концов привело все то, что сотворил Николай за все время пребывания на Земле. Если рассказывать об этом, то понадобится несколько жизней.
Узнавая о том, косвенным виновником скольких бедствий он являлся, Громов уже не боялся. Кончилось время, что ему отвели на свою защиту. И все то, о чем он узнавал сейчас, должно было либо стать крупицей божественной мудрости, которую он получит в качестве самого ценного подарка, отправляясь в рай, либо будет угнетать его душу в качестве самой страшной кары в аду.

Время навсегда потеряло значение. Сколько времени длилось его пребывание перед Судьей, Николай не имел ни малейшего понятия. Он не мог сказать, когда услышал свой приговор.
Он попал в Рай.
Где же счастье? Где радость от того, что он добился главной цели своей жизни и смерти? Вместо нее место в душе заняла пустота. Николай даже ощупал себя, полагая, что теперь он сможет физически ощутить это эмоциональное состояние. Но, видимо, это была просто фигура речи.
Зал постепенно исчезал. Николай понял это не сразу. Просто на те детали интерьера, что уходили из бытия, больше не получалось посмотреть. Николай утратил контроль над своим астральным телом.
Врата Рая распахнулись, и Николай медленно, тяжело, пошатываясь, зашагал к ним. Сначала его слепил яркий свет, но затем он привык к нему и смог по достоинству оценить окружающую его панораму.
Он стоял на небольшом, метра три в диаметре, круглом облачке, от которого тянулась состоящая из легкой дымки тропинка, ведущая к огромному кучевому облаку, переливавшемуся белым и золотым. Вдали виднелись сверкающие золотые ворота, не имевшие, впрочем, никаких особенных украшений, пара маленьких (глинобитных?) домиков и густые заросли садов. Опорой для всего это служило все то же огромное облако. Сотни и тысячи призрачных троп вели к этой величественной цитадели с других маленьких облаков. По некоторым из них шли люди, вернее, их души. На них были белоснежные робы, и, оглядев себя, Николай с удовлетворением обнаружил, что одежда наконец-то приобрела «подобающий» вид. Правда, нимб над головой не появился…
«Ну, это дело наживное», – махнул рукой Николай и неспешно побрел к золотым воротам. У входа парили в воздухе два ангела. Громадные голубиные крылья неспешно двигались вверх-вниз, и было понятно, что ангелы держатся в воздухе вовсе не за счет их подъемной силы. Лица обоих были одинаковы, как у близнецов. По этим лицам нельзя было прочесть ничего. Черные глаза были совершенно непроницаемы и смотрели, не моргая, куда-то вдаль. Невозможно было определить и пол крылатых созданий – их фигуры были какими-то субтильными, и все скрывал просторный балахон.
Подойдя к одному из безмолвных стражей, Николай остановился и поклонился.
На мгновение ему показалось, что белоснежные крылья ангелов превратились в кишащие паразитами черно-серые крылья голубей, живших на московских помойках. Но только на мгновение.
Лица херувимов оставались каменными. Взгляд их оставался прикованным к горизонту. Едва заметно шевельнулись губы – у обоих одновременно.
- Входи. Помни, свобода была. Помни, ее было больше, чем ты хотел. Помни, свобода кончилась.
Голос был таким же, как и у Судьи, - тихим, но произнесенные им слова моментально заполоняли сознание. С его обладателем можно было говорить только в оговоренный заранее час, при свечах, вдыхая запах ладана и стоя на коленях. Причем он не отвечал и тогда. Золотые ворота отворились, и Николай перешагнул последнюю черту.