Андрей Пашинин (mizantrop86) wrote,
Андрей Пашинин
mizantrop86

Categories:

Предновогоднее

Подарки Дедушки Хаоса-2

Слова и море

Ты знаешь, я верил словам,
Я верил в их силу и страсть,
Они рвали меня пополам
И не давали упасть.
Только слова – как дым,
Тающий высоко.
А тем, кто их говорил,
В общем-то всё равно.
(Dolphin)

1.
Глубина

Лица на мерцающем экране сменялись с калейдоскопической быстротой. Вместо диктора новостей мелькали попеременно Будда, Гитлер и какой-то паренёк на фоне пасторального сельского пейзажа, над которым парила аляповато выведенная фломастером надпись «Это Саша». Звуковой ряд, однако, соответствовал первоначальному замыслу работников телевидения – обычные репортажи о военных успехах Святой Стражи, новых теологических версиях природы Хаоса и высоких экономических показателях. Кончался выпуск новостей не менее дежурным призывом к сдаче для всех «заблудших душ, ещё не признавших верховенство смиренных слуг Господа нашего в делах как духовных, так и мирских.»
Телевизор отбрасывал голубоватые отсветы на покрытый мусором и обрывками бумаги пол моего полуподвального убежища, которое теперь лучше называть тюрьмой – с тюрьмой легче расставаться. Клеточки на обоях стали прутьями решётки, потёртости ковра — отчаянной попыткой узника считать дни царапинами. В углах лениво пузырился надзиратель - видимая лишь мне Охранная Сущность, мой Второй Дар. Медленно иссушаемый ею мародёр, позавчера попытавший удачу не в том месте, задумчиво глядел на меня из-под подоконника. Фантомная пена Сущности стекала в рот умирающего из уголков остановившихся глаз, как брызги шампанского. Просто деталь обстановки. Я больше не даю таким, как он, ласковых имён, и не говорю с ними. Быть сумасшедшим со страниц бульварного романа тоже надоедает.
В старом дисковом телефоне на журнальном столике куда больше жизни.
Я раскрыл потрёпанную записную книжку в переплёте коричневой кожи, зашелестел грязными страницами, отыскивая горстку номеров, выживших под плотным обстрелом зачёркиваний.
Вас никогда не бывает много, настоящие друзья.
Набирая первый номер, я подумал, как же мне всё-таки не хватает привычных по прошлой жизни шумов в трубке: неровного гула, тихих щелчков, чьих-то далёких голосов… Они были среди немногого, что осталось в памяти из прошлого. Ребёнком я любил подолгу слушать их, воображая, что прикасаюсь к какой-то упускаемой взрослыми тайне; та самая нелепая привычка детства, подобная которой по глупости была в своё время у каждого и о которой молчишь всю жизнь.
Теперь, благодаря моему Шестому Дару, я дозванивался всегда. Связь стала идеальной. Этому вовсе не мешали мелкие неполадки вроде оборванного уже три года телефонного провода.
Разговоры сходили с одного конвейера, пестря потёртыми штампами. С некоторых пор мы стали ценить словесную шелуху, как ящик патронов или мешок крупы. Ведь она оставалась частью того, что теперь казалось потерянным раем. Трудно было найти тему, которая теперь ничего не значит. Но мы старались. Старались до тех пор, пока я не задавал главный вопрос.
«Что дальше?»
И предлагал идти со мной.
Тогда голоса становились настоящими.
Первый голос был вымученно-бодрым, его обладатель хотел всегда казаться к чему-то готовым.
 Знаешь, что я сделаю сегодня? Замажу кровлю. Протекает. Две недели смесь искал. Зато хорошую нашёл — Дар чей-то. Два слоя хватит. Ещё капканы надо проверить. Потом сборы. Завтра с утра на охоту, мяса заготовить надо, потом на рынок. Фортификацией надо бы заняться тоже, а то староста дома чего-то тянет. Какой-то Белый Охотник шальной половину укреплений две недели назад поломал. Ну и много ещё чего, долго объяснять. Вряд ли ты знаешь, что такое Смещение и Небопад, и почему мне срочно нужен янтарь...
Он так и не назвал меня глупцом вслух.
 И сколько ещё ты так сможешь?
 Думаю, что достаточно долго. По крайней мере я знаю свою цель. И она реальна. И ещё — пойми, у меня семья. И своими Дарами они не прокормятся.
Я не стал желать ему иногда мечтать.
Вместо второго голоса я долго слушал только хриплое дыхание с чахоточным присвистом.
 Итак, решаешь за других. Решаешь, когда им умирать, - ответил он наконец.
 Это они решают сами, - возразил я.
 Сейчас — да, а там — уже нет.
 Что это меняет?
 Согласиться — значит помочь. Помочь — значит участвовать. Участвовать — значит делить ответственность. Я не могу.
«Мораль – это прежде всего путь к бегству», - написал я пальцем на пыльной столешнице.
Третий. Не голос, но отголосок – моей памяти. Слишком такой же, каким я его помнил.
 Простите, я не могу подойти к телефону, - ответил он.
Я не нашёл ничего лучше, чем спросить:
 Почему?
 Я умер два месяца, три дня, четыре часа, пятнадцать минут и сорок секунд назад. Оставьте сообщение в душе до вашей кончины.
Тишина. Минут пятнадцать я сидел без движения, а потом заштриховал ещё один номер в записной книжке. Мой Третий Дар — знать, когда не шутят.
Да, я дозванивался всегда.
Слушать звуки четвёртого голоса было странно. Таких уже не бывает. Хотя мне ли судить об этом?
 Знаешь, мне плевать, что через несколько месяцев я могу погибнуть, - сказал он, по-старому, сонно и мирно, привычно вплоть до ставшей объектом ностальгии скуки. - Раньше я не жил, а так... Существовал. А теперь — у меня есть всё. - Голос отмеренными дозами ронял слова, как опытный гробовщик, вколачивающий гвозди в гроб агонизировавшего в моей памяти образа собеседника. - Ради этих нескольких месяцев стоило появиться на свет. Всё, о чём я мечтал. Собственный дом на острове, вечное лето за окном, богатырское здоровье, неограниченные запасы патронов... ну и мой оживший Идеал. Хорошо, что ты её не видел. Троих мне пришлось убить, ещё двое покончили с собой. Теперь я не позволяю ей ходить с открытым лицом. Мне дарят только хорошие подарки. Так будет всегда. Поверь в счастье — оно придёт. Не обижай Бога недоверием. Люди сами хотят мучаться - и получают желаемое. Вот и всё. Не надо ничего менять. Подожди — и тебе повезёт.
 Вот именно, - вздохнул я. Раньше этот голос был другим, и за его обладателя почему-то было обидно. Его расхотелось уговаривать. - Я прождал всю жизнь. Искал во всём позитив. Его легко найти — в конце концов, мне не досталось за шесть лет ни одного Отрицательного Дара. А надо было действовать. Мы не поймём друг друга. Сытый голодного не разумеет, даже если сытость и голод — всего лишь результаты самовнушения. Не зря ты ни разу не пытался со мной связаться за четыре года. Прощай.
От пятого голоса веяло чем-то зловещим. Приятного тембра, негромкий, он был мягок и обволакивал мысли плотной пеленой.
- Ты пробовал считать третьи сначала и с конца буквы в строках Новогодних Записок в обратном порядке? - вместо ответа спросил он.
- Эээээ... Нет, а...
 Попробуй!
 Я их сжигаю, - признался я.
 Вот-вот. А ведь это — код. Понимаешь? С нами говорят. Это всё — номера строк на странице Большой Химической Эциклопедии, в параграфе про энтропию! Про Хаос, понимаешь? Берём опять третьи буквы и... У меня получилось: «Ключ в с...» Это решение, слышишь?! Ключ к Хаосу! Мы сможем им управлять. И, возможно, остановить.
 Мы ведь стремимся к одному и тому же. Нам надо быть заодно, - сказал я скорее по инерции, так как заподозрил, что толку от такого напарника будет немного.
 Но мой путь может стать нашим. Знаешь, я ведь тебе первому рассказал... Никто не догадался — но это только пока. А вот твой...
 Твоим путём многие ходили в прошлом. Чего они добились? Поймали бин Ладена? Предотвратили взрыв Чернобыльской АЭС или крушение самолёта Качиньского?
 Твоим тоже. И сгинули без следа. Подумай об этом. И будь любезен — помалкивай о коде, хорошо?
Уверен, что с этими словами он рефлекторно подмигнул.
Я нервно поскрёб ногтем твёрдый пластик трубки.
Шестой и последний голос. Тихий, жалобный, дрожащий. Как и раньше. Мне всегда было тяжело разговаривать с Ней по телефону.
Тяжело чувствовать, что любимому человеку очень плохо – и знать, что он всё равно не желает твоей помощи. Знать, что ты не достоин быть даже рабом...
Когда я начал говорить, я каждый миг помнил о холоде и удушливом снеге, что горстями бросала в лицо та, самая первая ночь. Мой первый главный путь, путь к Её дому. Страшные глаза пахнущих дешёвым весельем и пьяной тоской толп. Гибель брата, которому подарили, как я позже узнал из странным образом уцелевшей записки, маленький кусочек Солнца. Она меня почти не задержала. Шоссе, выжженное светом бесчисленных фар и фонарей, как комната напуганного темнотой ребёнка, превращённое в громадный театр теней обезумевших водителей, метавшихся из ниоткуда в никуда. Растерянность, жалость, страх и сомнения, миновавшие меня. Первый Дар, телекинез, разбросавший перекрывшие путь автомобили и людей, как пустые спичечные коробки, и с тех пор отказавший. Сбитое дыхание, сопли на морозе и глупое препятствие у самого дома — ошалевшая от происходящего дворняга. Удары, укусы, кровь и досада. Тяжёлая дверь, размозжившая псу большую лохматую голову.
Ещё одна дверь, ответившая на звонки, крики и стук только назойливой мыслью: «Хорош из меня герой». Ушедшие силы, опустившие меня на лестничную площадку и почти заглушившие Её тихую просьбу уйти.
Вопросы, как всегда, оставшиеся без ответов.
Наши редкие встречи в дальнейшем, когда Она брала нужные Ей вещи и торопилась уйти.
Я об этом помнил. И сделал всё, чтобы теперь всё сложилось иначе.
Никогда в жизни я не был так красноречив. Ни до, ни после. Мне не повторить этих слов. В эту речь было вложено всё: логика, о прочности построений которой я и не подозревал, эмоции, обуревавшие меня многие годы, игра слов, способная заворожить любого поэта... Иной раз, обдумывая прошедший спор, в котором не удалось одержать победу, подыскиваешь новые, кажется, более удачные формулировки и хлёсткие фразы. Здесь в бой было брошено всё без остатка.
Несколько секунд Она молчала.
- Не надо.
Знакомый ответ.
- Что ж, прощай. Прости меня.
- За что? – слова, пришедшие сквозь время из уст вымотанной на работе матери, вопрошавшей нерадивого сына, за что он получил очередную двойку.
- За то, что я был. И ещё – спасибо. За то, что ты есть.
Короткие гудки и суетливый шелест тараканьих лапок по стенам.
Самые безразличные выжили. А тех, кто не послал привязанности и идеи к чертям, давно уничтожил их собственный мир.
Я разучился об этом жалеть.
Поэтому мой рюкзак давно был собран и терпеливо ждал у двери. Взвалив его на плечи и взяв в руки автомат, я на мгновение задумался.
Использовать Пятый Дар, оставляя себе запасной вариант? Признать их правду, правду голосов прошлого? Исчезнуть красиво, устроив пожар? Испугаться её?
Нет. Главное – просто уйти. Я отмотал свой срок.

Часть 2.

Волны

Унылые даже в бешенстве,
Хохочущие на похоронах,
Живут, как уже повешенные
На вбитых в небо столбах.
(Dolphin)

Я осторожно резанул улицу взглядом из-за ржавой дверной створки.
Уличный свет вонял ранней весной, будто мокрой псиной. Это время года всегда нагоняет на меня непроходимую слепую тоску. В череде одинаковых дней с бьющейся в лихорадке погодой заключено лишь торжество абсолютной, всепоглощающей смерти. Году плевать на выдуманный нами календарь, он рождается вовсе не в январе, и даже пришествие Хаоса этого не изменило. Год похож на человека – хотя отсчёт кругов по орбите начался задолго до нас и завершится, наверное, много позже смерти последнего Homo sapiens, наверное, уже близкой, и потому правильнее было бы сказать наоборот. Полные цветов и жаркого солнечного огня детство и юность, медленное угасание осенней зрелости, и, наконец, время зимних сказок седовласого старца, пытающегося скрыть немощь тела и разума вуалью снежной мудрости.
Весна убивает ледяную иллюзию и срывает с уродливого трупа погребальный саван. Воздух наполняет смрад разложения, и неизбежно пробивающаяся наверх к бледному свету новая жизнь есть ничто иное, как рой трупных мух, пожирающих останки старого года. Майские цветы вырастают на его могиле, а люди сразу же предают её забвению вместе с выброшенным в помойное ведро увядшим букетом, оплаченным фальшивой улыбкой.
Снаружи было пустынно. Лишь у первого подъезда по проталине неработающей теплотрассы важно бродили безголовые воробьи. Закутанный в истрёпанную, ощетинившуюся набивкой телогрейку Трифоныч, сидя рядом на корточках, пытался их накормить. Беззубый рот старика скалился в улыбке, а в прозрачных глазах стояли слёзы. Тушки спорадически дёргались, совершая тщетные клевательные движения над рассыпанной крупой.
Убивать птиц, а затем воскрешать их? Каждый сходит с ума по-своему. Я поприветствовал соседа и, как у нас заведено, спросил:
- Как дочь?
- Растёт, что ей сделается. Поливай только вовремя, да удобряй… Неделю назад зацвела, - в голосе Трифоныча слышалась неподдельная гордость.
Я кивнул и захлюпал грязным снегом вдоль по улице, которая когда-то называлась Октябрьской.
Знакомые, почти родные места. Здесь я позволял себе двигаться прогулочными перебежками, расслабленно озираясь и небрежно поводя из стороны в сторону стволом «калаша». Свой беспорядок, сродни тому, что возникал когда-то на моём рабочем месте. Здесь тоже боишься, но, по крайней мере, знаешь, чего.
Как правило.
Вокруг меня были неподходящие друг к другу кусочки психоделической мозаики. Над городом устало бродили свинцовые тучи. Время от времени парящие на огромной высоте массы металла сталкивались, оглашая округу грохотом и сдавленным скрежетом. Топорщившиеся ежами из сваренных балок, окружённые дебрями колючей проволоки и холмами мешков с песком, жилые дома перемежались развалинами и заросшими пустырями. Соседний с моим восемнадцатый дом укутывали неряшливые лоскуты громадной паутины, оборванные края которых трепал загнанный в ущелья тесных улиц и оттого еще более злой ветер. Десятый привычно горел бездымным чёрным пламенем. Из-за амбразур, в которые были превращены заложенные кирпичом окна, обжигали настороженные, а иногда и хищные чужие взгляды. Каждый обитаемый дом являл собой крепость, защищенную как пулемётными гнёздами и минными полями, так и Дарами его обитателей. Над полуразрушенным тринадцатым лилово мерцал купол какого-то защитного поля, перед пятнадцатым прохаживался взад-вперёд, охраняя вход в подъезд, Жорик — бывший электрик, а ныне — семиметровая тварь цвета свежего гудрона с семью лапами и почти праздничным набором кинжаловидных зубов. Жорик сохранял рассудок (в противном случае гетто Отрицательных Даров стало бы для него наилучшим исходом) и даже чувство юмора, находя некоторое утешение в том, что неведомые силы больше не воспринимали его как человека и не дарили Подарков. Я помахал ему рукой, но подходить всё же не стал. Соседние руины, казалось, поглядывали на неприступные с виду цитадели района Положительных Даров с грустной иронией, зная, что это не больше, чем карточные домики, и несмотря на все меры предосторожности, индивидуальные убежища и прочее, часть жилых домов скоро пополнит их щербатые ряды. Даже в самых благополучных домах есть комнаты-призраки, карцеры или тайники для родственников и друзей жителей с Отрицательными Дарами, а в воздухе витает угроза побочных эффектов Даров Положительных.
Я миновал вросшую в тротуар массивную бетонную плиту братской могилы, одну из тысяч, разбросанных по всему городу. Из похороненных здесь на ум приходил только бесноватый татарин Марат, погибший в первый же год. Мелькнуло, что здесь можно бы поставить памятник той гордости, с которой он когда-то показывал мне свой склад на случай Того самого дня, и приговаривал: «Смейся-смейся. А я выживу...»
Октябрьскую пересекали другие улицы: Комсомольская, где сейчас царила полночь, Первомайская, оплавленные дома которой напоминали громадные полусъеденные торты с неудавшегося праздника, улица Ленина, превращённая в паноптикум уродств и мутаций, Красноармейская, где время шло в несколько раз быстрее...
Наконец путь преградило шоссе. Движение было не слишком плотным – далеко не все транспортные средства могли ездить без горючего или на доступных материалах. Мимо поскрипывал Т-80 с эмблемой Cannabis на борту. В соревновании двух машин без водителей обшарпанная «девятка» обгоняла «икс пятый» БМВ. Сквозь них пронеслось что-то стремительное, размыто-зелёное. Глазами я поискал пешеходный портал, который нашёлся удивительно быстро. Не теряя времени, я прошёл сквозь белое сияние на другую сторону улицы.
Отсюда уже недалеко до Советского.
Нельзя сказать, что Советский район был чересчур ухоженным. Облупившаяся краска болотного цвета на стенах, потрескавшийся асфальт, неспособный окончательно похоронить упрямые травинки, блестящий на солнце бисер битого стекла и шуршащее дыхание полога гнилых листьев до Хаоса могли бы вызвать у обитателя помпезной новостройки лишь презрительную гримасу, но теперь…
Я знал, кому подарили это место. Обычная тётка лет под пятьдесят, работавшая учительницей в тринадцатой школе. Давно осознавшая, что не способна ни на что, кроме как вкалывать на опостылевшей работе за нищенский оклад. Сделавшая своей религией мыльные оперы и старые журналы кроссвордов. Слишком глупая и ленивая, чтобы что-то менять в тридцать лет, и слишком амбициозная, чтобы смириться с заслуженной участью в сорок пять. Быстро и квалифицированно отыскавшая виновных – конечно же, «наверху». А поскольку более бесчеловечно и гуманно, чем серая власть, существовавшая до Хаоса, выглядела нарисованная радио «Свобода» и программами лощеных аналитиков Первого канала власть советская, то именно её Зоя Борисовна назначила ответственной за все свои невзгоды. Тогда очередной раз поливать мертвецов помоями только поощрялось.
Словом, полученный этой женщиной на второй год Хаоса подарок был очередным примером его иронии.
Ей предоставили возможность «вернуться в детство, погрузиться в навевающую ностальгию атмосферу ушедшей великой эпохи». На практике для ближайших трёх кварталов это означало превращение многоэтажек в хрущобы, развалин «Пятёрочки» в новенькое здание с гордой вывеской «Универмаг», появлении на маленькой площади перед ним памятника Ленину и других мелочах вроде смены паспортов всех жителей на почти забытые серпасто-молоткастые.
А ещё здесь не было Хаоса. Ни Даров, ни Записок жители не получали. Даже подаренные в других местах способности здесь не работали.
Вокруг Советского располагалось то, что жившие поблизости назвали Полосой Хроники. Меня окружили чёрно-бледные слепки людей, поступков и вешей. Изображения наслаивались друг на друга, сплетались, заполоняя улицы сплошным туманом частей смешавшихся тел. Я боялся всматриваться в детали, дорожа изношенным рассудком. Но даже против воли в глаза бросались космы надежды и облака ненависти, заполонивших город тогда, когда свойство района сдерживать Хаос стало очевидным. Попадалась и пелена отчаяния, возникшая с осознанием того, что район убивает всех, кто в нём не прописан, ровно через неделю пребывания в нём. Перекошенные лица, ружейные залпы, тянущиеся куда-то руки, огонь и дым.
Жители Советского дорого заплатили за чужой самообман. Но выстояли.
Безымянная улица под ногами медленно заворачивала вправо. Впереди сквозь дымку прошлого уже проглядывали очертания заставы Советского, где вяло шевелились серые, почти неотличимые от порождений Полосы милиционеры. По левую руку тянулась глухая бетонная стена, слишком высокая для того, чтобы быть построенной людьми. Когда она исчезла, я вовсе не удивился, а лишь нырнул поглубже в хоровод видений.
И сделал это не зря.
Атака готовилась давно. Из того, что я слышал о не-всегда-улицах, выходило, что Солдаты Святой Стражи провели в небытии не меньше недели. По всплывшей в мир проезжей части они шли колонной по двое. Солнце жидким огнём растекалось по бронепластинам «Воронов», остроносые стальные намордники полностью скрывали лица. Возглавлявший колонну нёс огромный стальной крест с косой планкой внизу.
Я никогда не запомнил бы пулей мелькнувшие в выпуске новостей редкие седины и пустые глаза «изобретателя» «Ворона». Стоит ли упоминать, что чертежи ему подарили. Вот только уже два года я видел его во сне. Каждую ночь.
Как и вся страна. А может, и весь мир. Один размытый кадр на всех вытеснил полёты, кошмары и откровенные фантазии.
Я усмехнулся. Со стороны это больше напоминало звериный оскал, впрочем, мне было всё равно. Поводов для радости у меня давно уже не осталось. Не смог я жить, как другие. Не смог радоваться тому, что пережил очередной Новый Год, запасся человечиной или разжился обоймой.
Вот только моя улыбка не пожелала умирать вместе с радостью. Она жила сама по себе, приходя и уходя без видимых причин, следуя за мыслями о давно потерянном и забытом. Когда я в очередной раз подолгу сижу в одиночестве – неважно, в засаде или просто в любимом кресле – рано или поздно мои плечи начинают трястись, уголки губ разъезжаются в стороны, а потом из горла вырываются предательские сдавленные смешки, похожие на бульканье тонущего ныряльщика. Эта привычка не раз приводила меня на грань гибели, но изжить её пока не выходило.
Закованная в броню лавина растекалась, обходя заставу с флангов. Меня будто не замечали.
Никто не предлагал жителям Советского сдаться. Невозможность использовать против милиционеров Дары никак не ограничивала применение обычного оружия. Под зычный рёв: «Бей нехристей!» на баррикады обрушился свинцовый дождь. Сервоприводы «Воронов» играючи удерживали на весу тяжеленные «Корды», превращая костоломную отдачу в мелкую дрожь.
На Руси всегда предпочитали бороться не с причинами недовольства, а с самими недовольными.
С баррикад ответили бессильным стрёкотом АКСов, окутавших «Вороны» гирляндами искорок. Одинокий выстрел из гранатомёта взметнул облако пыли и пороховых газов на месте одного из атакующих. Когда через пару секунд он появился из дыма целым и невредимым, милиционеры попытались начать отход.
Не мне судить их. Не мне – и не судить.
Реальность между заставой и бронированным строем треснула, разбиваемая моим Четвёртым Даром. Бесчисленные трассы пуль потерялись на новосотворённом краю света. Второй разлом отделил церковников от меня.
Я не помогаю. Советские — не друзья мне. Всего лишь даю шанс тем, кого меньше, кто слабее, и не пытался в своё время сжечь меня на костре. Мне всё равно, используют ли его. Просто надо было что-то здесь сделать. Напоследок.
Бежалось легко, как в хорошем сне. Кирпичное крошево не скользило и не осыпалось, арматурные корни услужливо пружинили под ногами, ветер дул в спину, как нерешительному самоубийце, балансирующему на карнизе загаженной голубями крыши. Улицы, казалось, с тихим вздохом облегчения окончательно вымерли — вокруг не было ни души. Почти успев понадеяться на то, что Стража меня потеряла, я ощутил Пресвятого.
Именно ощутил. Сложно увидеть слова вдруг оживших слухов, боль времени, бесцветность измерений, форму вероятностей, почти чистый Хаос. Почти — потому что у этого есть сознание и оно подчиняется Страже.
По идее, в этот момент мне полагалось умереть.
Улицу охватило что-то чужеродное логике настолько же, насколько когда-то предновогодний грипп был чужероден моим планам. Я замахал руками перед собой, вышивая пальцами паутину сломанной реальности. К сожалению, толку от этого было немного, так как у противника не имелось строго выраженных координат в пространстве. Не-лапа-не-щупальце-не-лезвие-не-что-либо потянулось ко мне через толщу мироздания, и от него нельзя было спрятаться, убежать или сражаться с ним. За миллисекунду у меня перед глазами мелькнуло посланное Пресвятым наиболее вероятное будущее — я со стороны смотрел на своё хуже-чем-искалеченное тело...
Я больше не успевал размышлять. Осталось только одно направление. К моей далёкой цели. Сквозь. Будет возможность — бить. Я рванулся...
Бить не пришлось. Пресвятой исчез, снова стал лишённым всякой логики мифом, в который совсем не верилось. И действительно — как этим вообще можно управлять? Почему, если это всё же возможно, они не захватили весь мир? Почему оно меня отпустило? Бред, полный бред...
Я остановился и перевёл сбитое дыхание только через полчаса, на почти лишённом домов холме. На губах ещё оставался пресно-горький привкус близкой смерти.
В здании слева от меня, скомканном, как клочок бумаги, я узнал бывшую типографию.
Справа исполинской ёлочной игрушкой высился Кристальный Дворец. Когда-то это был клуб совсем не для таких, как я. В своё время я убедился в этом, разглядывая женское лицо, смотревшее на меня сквозь полуметровый слой чистейшего кварца. Она не успела испугаться. В безразлично-спокойные черты навсегда въелась пошлая роскошь. Наверное, предложи ей кто-нибудь при жизни такое погребение, она хорошо бы за него заплатила.
А впереди город был тяжело ранен зазубриной береговой линии, оторвавшей добрую его треть.
Передо мной раскинулось Море.

3.

Брызги

И ты восстанешь, превзойдя,
И вспомнишь всё, что знал,
И засмеёшься, как дитя,
И разобьёшь кристалл.
(Оргия Праведников)

Опять вспомнилось детство. Усмешка отца и смешанное с ужасом отвращение матери, мельком увидевших, как я превращаю в фарш очередного монстра на экране старенького ноутбука. В нарисованных подземельях, населённых демонами из папье-маше, кровавые фонтаны воспринимались легко и непринуждённо.
Здесь всё было иначе.
Никак не получалось забыть, чья именно кровь заменяла воду в одночасье возникшем два года назад Море.
Тошнотворный запах валил с ног. Предусмотрительно надетый противогаз спасал лишь отчасти. Сквозь покрытые слоем жирных отпечатков, исцарапанные стёкла я разглядывал панораму асфальтового обрыва, дрожавшую от пьяной кровью мошкары. Насекомых можно было не опасаться — пищи им хватало. Комариная метель, тем не менее, затрудняла обзор, и я с трудом высмотрел подходящий корабль.
Корабли были частью Моря и появились вместе с ним. У берега качались на волнах десятки катеров, буксиров, барж и несколько более крупных судов. Я направился к гибриду речного трамвайчика и теплохода, услужливо перекинувшему на берег трап. За расцвеченной ржавыми потёками дверью вонь и комары мгновенно исчезли, сдавшись, как когда-то это сделала нищая фантазия неведомых авторов типового корабельного интерьера. Через пару коридоров со слегка ободранной обивкой, стилизованной под тёмное дерево, исчезающе лёгкий скрип стальных ступенек привёл меня на освещённый косыми лучами усталого солнца капитанский мостик. Я окунулся в запах мандаринов и свежей хвои. Это помещение было храмом — очевидно, тайным святилищем сектантов Церкви Деда Мороза, укрытым от глаз Святой Стражи там, где его вряд ли стали бы искать. Стены были сплошь оклеены тысячами новогодних Записок. Стыдливо блестела битыми игрушками маленькая живая ёлочка во внушительном кадке. Перед алтарём, роль которого играл древний ламповый телевизор, громоздились предметы культа: кулинарная книга, сборник афоризмов из «Иронии судьбы», хлопушки, настоящая китайская пиротехника и те самые гниловатые мандарины.
Я встал за штурвал и закрыл глаза.
Мир, угадывавшийся за широкими окнами, покрытыми слоем насекомых, качнулся и поплыл назад. Всё было очень просто. Силы воли было более чем достаточно, чтобы управлять этим кораблём. Я не открывал глаз, превращая город позади в долгий кошмарный сон.
Видите, еретики? Вы ошиблись в выборе. Вас оставил не только ваш бог, но даже его храм.
Капельки секунд и ручейки минут потекли в болота часов. Только вперёд, за неровный, будто бы кипящий горизонт. Туда, где меня нет. Там не лучше, там иначе. Наверняка.
Впервые за все эти годы впереди у меня была иная цель, кроме продолжения существования. Реализуемое стремление, направленное вовне.
Цель приходила только сейчас. Точно также когда-то невообразимо давно во мне поселялась любовь к Ней — обстоятельно, не торопясь, навсегда.
Окончательное сознание обернулось ударом, бросившим меня на штурвал с протяжным металлически-каменным лязгом. Придя в себя, я прошёл вперед и выглянул в окно. Корбаль глубоко врезался в асфальтовый остров. Которого — я уверен — раньше здесь не было. А металл мостика вдруг покрылся слоем ржавчины и угрожающе загудел.
Мозаика психоделических образов вдруг начала складываться сама собой. Элементы её текли, видоизменялись, разворачивались в четвёртом измерении и вдруг становились частями целого. Хаос отступал.
Волосы трепал протухший морской ветер. Я не спеша спустился по якорной цепи на асфальт и пошёл к своей — пусть и недостижимой теперь, но никуда не исчезнувшей — Цели. Остров ширился передо мной, море в панике бежало, больная реальность приходила в норму. Как и в том переулке, когда Пресвятой — порождение Хаоса - отступил. Для этого — понимание пришло в своей обычной, развязной манере, без стука, вдруг, - нужны были лишь Цель и неоконченное Дело. Просто в нынешнем мире их почти ни у кого не было.
Получилось бы у меня выжить, если бы я не был один?
Мне кажется, у кого-то получилось.
Этот кто-то стал Патриархом. Жаль, что он никому не поможет. Задача Церкви во все времена – не делать людям лучше, а объяснять, почему им плохо.
«Бог есть только тогда, когда в него веришь», - говорили мне в прошлой жизни тусклые голоса и буквы пожелтевших страниц, считавшие себя вправе учить. Но, может быть, всё наоборот?
Может, той высшей сущности, которая определяет твоё бытие, нет только тогда, когда веришь в себя? Когда не боишься на время сойти с ума в спятившем мире? Когда принимаешь жестокость не как Его промысел, а как жестокость?
Иллюзии – коварные твари, вскормленные детской беспечностью. Всю жизнь давишь их кованым сапогом скептицизма, режешь ржавыми тесаками чужого опыта, и они делают вид, что исчезли. Вот только стоит жизни чуть ослабить хватку, решив поиграть со своей жертвой, как кот с мышью, и они тут же возвращаются.
Как наяву, я увидел спасённые мной толпы, восставшие из пепла города и даже странную, совсем незнакомую улыбку на Её лице…
Нога должна была ступить в пропасть, но остановилась в последний момент.
Чудо кончилось.
Я опустился на асфальт, повёл по нему пальцем, следуя ажурному узору раздавленных сигарет. Пощупал воздух над обрывом и встал.
Моё Дело стало Мечтой. Как и раньше, всё не так, как должно быть. Ещё одна неистребимая привычка с обложки старого журнала мод.
Считать себя особенным – проще всего. Никто меня не понимает, а вот я… А что я? Тоже выжил там, где выживали лишь самые безразличные. Все те, кому на самом деле было не всё равно, давно погибли. Почему я отправился в путь именно сегодня? Нет, вовсе не потому, что ждал, пока сойдёт Хищный Снег и улягутся в летнюю спячку Белые Охотники… Просто завтра я наверняка придумал бы причину, по которой идти не стоило бы.
И ещё… Не будь идея моей, выстраданной, а чьей-нибудь ещё? Согласился бы я стать ведомым?
Я закрыл глаза и призвал Пятый Дар.
Выбрать сразу две судьбы.
Веки сомкнулись, стараясь сдержать рвущиеся наружу злые слёзы. «Пусть он пойдёт вперёд. Пусть вберёт в себя всё хорошее, если оно когда-то во мне было. Держи, я протяну тебе ладони, в которых уместятся и решимость, и воля, и надежда, и вера… Ты дойдёшь, а я…»
- Нет, - ответил омерзительный, гнусавый голос, в котором я никогда не признал бы свой. – Я не смогу сделать то, чего не можешь ты. Я не хуже и не лучше тебя.
- Значит, это конец, - выдавил я.
- Конец был давным-давно, - резонно заметил я же. – Тебе нравится это слово, не так ли? Давай поищем синонимы. Конец, тупик, стена до неба, пропасть без дна. Нравится?
- Нет.
- Вот и мне – нет. Я давно понял, откуда пришёл Хаос. Не важно, что думают другие.
- Всё начало рушиться тогда, когда мы отделили образы и понятия от чего-то, что составляло их основу. Всё вокруг стало абстракцией. Помнишь, как всё начиналось?
- Да. Главное – не Подарок, главное – Внимание. Традиции, потерявшие Истоки, Ложь, ставшая обязательной настолько, что на ней нарастали новые слои Лжи. Символы и понятия, вышедшие из-под контроля. Живущие самостоятельной жизнью Слова. Творчество, Власть, Знание…
- Решимость, Воля, Надежда, Вера, - закончил я. – Слова и категории, утратившие смысл. Поэтому я и потерпел поражение.
- Это не тот противник, против которого можно сражаться его же оружием, - кивнул я же. – Не надо вопросов и ответов. Не надо слов.
…Мы обошлись без них, когда одновременно разбили телами чёрную гладь и поплыли вперёд. Каждым взмахом руки я бил по разжиревшим от поклонения, слюнявым физиономиям понятий, отнявшим наше. Что наше? Не важно. Ему нельзя давать имя.
А мозаику я просто смахнул со стола.
Власть, о вреде которой говорили слишком много те, кто её никогда не имел. Вот тебе!
Свобода, пропахшая потом добывших её для других рабов, пропитанная сладковатым ароматом кокаина. Получай!
Любовь… Перебьёшься. Умрёшь сама. Это - твоё любимое занятие.
Под ударами грязный хрусталь ткани мира трескался и осыпался осколками. Четвёртый Дар был просто дешёвой бутафорией в сравнении с этим. Я не замечал, как на поверхность моря посыпалось конфетти из знакомых клочков бумаги. Новогодние Записки мгновенно размокали, а кровь смывала когда-то заветные или роковые буквы. Мне тоже было всё равно. Но совсем не так, как призракам из моей записной книжки.
Я совсем не боялся устать. Усталость уже в прошлом. Как и само Прошлое. А мне ещё так многое нужно убить…
Жизнь, Смерть, а особенно - Хаос.
Ведь всё это так скучно!

Февраль 2008-август 2010 г.
Subscribe

  • М3.015

    Меня почти не было в ЖЖ в этом году, и в следующем ситуация вряд ли изменится. Мы - то, что мы создаём, и наше существование недоказуемо само по…

  • Немного прекрасного

    Сочетание моей обычной слоупочности с духом информационного века порождает ситуацию, когда, отыскав в сети нечто, вызывающее даже восторг, этим не с…

  • ПерфоРманс

    Вторая буква "Р" обязательна - почти как вторая "С" в слове "раса".

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments