Андрей Пашинин (mizantrop86) wrote,
Андрей Пашинин
mizantrop86

Category:

Рассказ "Конденсат", ч.1

Посвящается человеку, которого я напрасно подозревал в милосердии

Searching for nothing
Wondering if I’ll change
I’m trying everything
But everything still stays the same
I thought if I showed you I could fly
Wouldn’t need anyone by my side
I'm running backwards
With broken wings I know I’ll die

(с) Godsmack

Мировая тень, протянувшаяся от горизонта до горизонта, сгустилась в маленькой дрожащей точке, соединившей небо и землю. Точка медленно росла, и казалось, что последняя зыбкая черта между шлаковой равниной и бесконечной маслянистой пленкой сплошных темно-серых туч наконец начинает исчезать, принося миру долгожданный покой апокалипсиса. Но вот маленькая частица черноты оторвалась от неба и начала опускаться все ниже.
Это был всего лишь человек, а он не создан для неба.
Бледное измельчавшее солнце, едва пробивавшееся сквозь завесу облаков, отдавало все во власть серости, и извечная игра оттенков сумерек прекратилась десятки лет назад, когда они навсегда смешались. Но человек все же отбрасывал тощую тень, которая уверенно перетекала через бесчисленные трещины в промерзшем, иссохшем шлаке, увлекая за собой непослушное тело. Тело судорожно трепыхалось, как марионетка в руках неумелого кукловода, словно человек давно скончался, и только отдельные части тела упрямо цеплялись за жизнь.
Впрочем, так оно и было. Сейчас в теле странника жили только самые необходимые органы. Часть нервной системы была отключена, руки не снабжались кровью и потеряли чувствительность, от некроза их удерживал лишь ККВ (контролируемый консервирующий вирус). Причем норма жизни этого человека значительно превышала общепринятую: обычно перед путешествием ноги получали простую нейропрограмму – идти в определенном направлении, а функции мозга сводились к минимуму. Речь в этот минимум не входила, и в застывшем разреженном воздухе, где стихло дыхание даже легкого ветерка, дико и нелепо звучало искаженное шлемом хриплое бормотание:

Закрыв глаза, я вижу меркнущие нити
Бесчисленного множества непройденных путей.
Шагам по ним не дам я жизнь мою похитить.
Мне все равно – что есть они, что нет…

Здесь странник видит тысячи дорог,
Мудрец познает сразу сущность мира,
А я лишь пустоту увидеть смог
Дешевой скатерти после хмельного пира.

- Опять дрянь выходит, - вяло мотнул головой человек и умолк.
Поселение 15-323 обозначало себя шлаковым курганом примерно двадцатиметровой высоты, торчавшим, как гигантский гнойник на потрескавшейся коже плоской равнины. На вершине медленно скрипели дряхлые ветряки, застыли в надежде поймать прямой луч солнечные батареи. В десяти шагах от холма поэт остановился, не поднимая головы. На грани слышимости зашипели змеями инъекторы и стимуляторы, вводя яд жизни в правую руку. Теплоизоляционная перчатка слегка дернулась и потянулась к угловатой нашлепке на грудной секции скафандра. Та раскрылась, и рука вытащила из нее небольшой потертый цилиндр. Рука вытянулась вперед, демонстрируя кому-то цилиндр в раскрытой ладони. Затем поместила контейнер назад в грудной карман, опустилась к поясу. В псевдометаллической юбке, опоясывавшей бедра, раскрылось квадратное окошко, и, исчезнув на пару секунд, пальцы воскресшей конечности извлекли наружу еще один контейнер, на этот раз кубической формы, сквозь матовые прозрачные стенки внутри было видно что-то желто-коричневое, заполнявшее его до краев. Взвесив контейнер перед собой на тонкой пластиковой ручке, еще несколько минут сгорбленная фигура сохраняла полную неподвижность, ожидая чего-то. Затем медленно, неохотно спрятала контейнер на место. Вздрогнуло теперь уже левое плечо, с трудом поднимая руку, кисть которой продолжала свисать плетью. Неугомонная правая рука проворно отстегнула с пояса нож и поднесла к левой. Ткань перчатки сама собой разошлась, открывая безымянный палец синюшного оттенка. Лезвие легко вошло в плоть, аккуратно отделяя палец. Правая рука подхватила его в воздухе, и, сунув нож в ножны, продемонстрировала невидимым наблюдателям третий предмет – палец. Скафандр на левой руке затянулся за доли секунды. Отрезанный палец мгновенно покрылся инеем, а почуявшая было свободу кровь мгновенно утратила свой пыл, обратившись в рубиновый лед при температуре минус сто пятьдесят по Цельсию.
На этот раз в глубине холма дрогнуло, коротко взвыли какие-то системы, и в склоне холма разошлась на манер сифона неприметная дверца шлюза. Зайти внутрь поэт смог только согнувшись. Только внутри шлюза он, наконец, поднял лицо, скрытое массивным щитком визора.
Камера была совсем крохотной, в ней никак не могло поместиться более трех человек. С виду комната пустовала – все обслуживающие системы стыдливо прятались за рифлеными теплоизолирующими перегородками. Только черный шершавый металлокомпозит и клоки утеплителя ржавого оттенка. Наружная дверь закрылась, снова свист, и через пару секунд отворилась уже внутренняя, открывая тихий омут пыльной тьмы. Лишь слабая лампочка выхватывала из мрака неясные очертания поста охраны, небрежно рисуя мягкими бело-голубыми линиями силуэты двух охранников и массивный хромированный ствол орудия Пуассона.
Поэт поприветствовал охрану. Слова истаивали в разреженном воздухе через несколько метров, как лоскуты бархата в азотной кислоте. Но фигура за столом шевельнулась:
- Номер, цель.
- В поселении Пятнадцать-Триста Двадцать Один имел временный номер, который вас вряд ли заинтересует. Постоянного не имею. Цель – трудоустройство.
- Пошлина.
Странник молча положил на стол оба контейнера и ампутированный палец.
- На весы, - скомандовал охранник, не повышая голос.
Поэт послушно встал на тарелку для взвешивания. По телу прошла колючая волна – его просканировали. Значит, здесь все не так уж плохо, хватает энергии, подумал странник, заглушая ехидный голосок внутри, списавший все на излишнюю дотошность охраны в ущерб экономии.
Глухой голос сообщил:
- Вы зарегистрированы. Временный номер – шестьсот восемьдесят два. Обратитесь к старосте. Сегодня поздно. Завтра, начало приема в шесть тридцать.
- Временное жилье?
- Предоставляется. Блок два, ячейка четыре-двести семь.
- Воздух?
- Присутствует. Не допускайте утечек, оплата тройная. Можете проходить.
- Спасибо.

Червоточина пустынного коридора, неловко извиваясь, вела в темный лабиринт узких ходов, бесконечный, замкнутый сам на себя. Десятки и сотни одинаковых дверей, напоминавших крышки от пивных банок, мельтешили по бокам раз в сорок ударов сердца. Редкие прохожие обращали на поэта внимание настолько, насколько это было необходимо, чтобы с ним не столкнуться. Не будь на дверях номеров, единственным ориентиром служили бы рабочие в красных скафандрах, устраняющие мелкие неполадки общих систем.
Впрочем, планировка поселения была стандартной, и нужную ячейку странник отыскал быстро.
Когда за поэтом закрылась дверь шлюза, он первым делом посмотрел на настенный барометр, похожий на часы с циферблатом, сверился с барометром, встроенным в скафандр, убедился в том, что давление пригодно для человека, и начал стягивать опостылевшую оболочку.
- Вот я и дома, - сказал он сам себе, вдыхая спертый регенерированный воздух.
Дома. Как просто быть дома, когда у всех домов - один хозяин по имени Рациональность. Он всегда помещает в дальнем левом углу аптечку, в дальнем правом – дезинфекционную, а над передним лежаком – компактный пищеблок. Всегда скрупулезно вычищает пыль и сдает ее на переработку. Никогда не оставляет включенным единственный осветитель. И не станет предоставлять людям такую роскошь, как индивидуальное жилье.
Второй вошел очень буднично, так, что поэт, в прострации разглядывавший четырехпалую руку, не сразу его заметил. Человек снял шлем, открывая изящную, гладко выбритую женскую головку.
Лицо девушки было странным. Природа не мстила своим жестоким детям, походя казнившим ее: не знавшая ни миллиграмма косметики кожа выглядела чистой и гладкой, длиннющие ресницы, скрывавшие в своей тени цвет глаз, аккуратный носик и линия даже на вид упругих, зовущих губ были безупречны. Но поэта не оставляло впечатление, что лицо неполноценно, в нем нет чего-то абсолютно необходимого. Необходимого не всем, а именно этой конкретной девушке.
Вглядевшись пристальнее, он понял. У девушки была ампутирована улыбка. Она больше не вернется на это лицо. И почему-то казалось, что дело не в суровости окружения и не в удалении лицевых мышц – в некоторых бедных городах прибегали и к таким методам получить вещество для термоядерных реакторов – просто в жизни этого человека случилось непоправимое.
Ее не утешит даже попадание в рай.
- Здравствуй. Как тебя зовут? – спросил поэт.
- Здравствуй, чужак. Мой номер Девять, - ответила девушка равнодушно. Ее даже не возмутило обращение на «ты», как втайне надеялся странник.
- А мой – Шестьсот Восемьдесят Два – Временный. Я тут до завтрашнего утра. Меня направили…
- Понятно.
- Ну, - поэт смутился, - я как бы работу ищу.
- Как и все. А я тут живу.
- Постараюсь не докучать.
Девятая молчала. Она щелкнула тумблером активации пищеблока, но аппарат, выдающий переработанную из фекалий, мочи и пищевых добавок еду заклинило. Девушка еще раз тронула рычажок, подергала затвор.
- Помочь?
- Нет, я сама, - ответила она холодно.
- Точно? – спросил странник еще через пару минут.
На этот раз Девятая удостоила его взглядом, но не ответом.
Поэт сложил все свои вещи в маленькую тумбочку у торцевой стены и уселся на лежак.
- Ты извини, я, наверное, мешаю. Я и правда не эксперт в ремонте.
- А что тогда ты умеешь? – без всякого интереса спросила девушка. Поэт вздохнул, понимая, что эти слова вызваны лишь тем, что жители поселений не привыкли слышать бессмыслицу, и привыкли поддерживать разговор.
- Играть словами. Например, вот так.

Наступает предел
Больше сил нет молчать
В пыльных дней череде
С привиденьем играть.
Тебя выдумал я
Не такой, как ты есть
А исполненной грез,
Неспособной на месть.
Я искал доброты
Хоть в одной паре глаз
Мне казалось, что ты
Ранним небом светла.
Что не знаешь людей
И не стоит их знать
Пусть останутся те,
Кого страшно терять.
Рад, что это не так,
Дружба лишь этикет
Равнодушия лак
Остальное – мой бред.
Ведь ты знаешь, что да,
И я знаю, что нет.
Утекает вода
Молча прожитых лет.
Холод разум сковал
Но надежды огонь
В сердце тлеет пока
Лишь со мной умрет он.

Девятая продолжала сосредоточенно ковыряться в пищеблоке.
- Знаешь, что это? – поэт пытался придать голосу снисходительный тон, но обида все равно прорывалась наружу.
- Глупость, - резонно ответила девушка, откручивая заглушку запасного генератора.
- Это стихи. Я дарю их тебе.
- Они мне не нужны.
- Как знаешь.
Он опустился на жесткий лежак, похожий на кресло стоматолога, подложив руки под голову. Девушка, наконец, устранила неисправность в пищеблоке и также без лишних слов легла спать. Поэт смежил свинцовые веки, но сон не шел, а губы сам собой шептали:

Да, понятно, все зря,
К чему тысячи слов
Что хоронят меня
Каждый день вновь и вновь?
Если скажешь ты их,
Боль придет и уйдет,
Не сумев победить,
Глупость силы вернет.
Выход только петля,
Но, наверное, я трус,
Если не за тебя
Умирать не хочу.
Ну а если умру
Тебе кто-то чужой
Принесет по утру
Из двух слов некролог.
Какой ужас! – тогда
Ровным голосом ты
Позабудь навсегда
Между нами мосты.
По ту сторону глаз
Малахитовый храм
Посреди пустоты
Изумрудных песков.
Где-то рядом тоска
Вороным миражом
В раскаленных песках
Режет сердце ножом.
Мне в тот храм не войти,
И мираж не прогнать
Потерялись ключи
В глубине зыбуна.
В нем я молча тону
Не слуга и не враг
И уж точно не друг
Просто глупый чудак.
Будешь счастлива ты.
Ты достойна, поверь.
Явью станут мечты,
Лишь закрой за мной дверь.

Девятая то ли не слышала его, то ли поняла, что увещевать странного соседа не удастся.

***

- Что ж, я принимаю ваше решение, - пожал плечами поэт. - Однако будет ли мне позволено узнать координаты какого-либо поселения поблизости, кроме Двадцать Второго?
- В десяти суточных интервалах – Двадцать Пятое. Координаты – пять-семьдесят семь. Остальные вне досягаемости.
- Двадцать Четвертое?
- Связь утеряна три года назад.
- Спасибо. Прощайте, - поэт поднялся со стула и приготовился уходить.
- Постойте, - негромко бросил староста. – Вы ведь понимаете…
- Что умру еще до середины четвертого интервала, даже если продам вам все оставшиеся органы за пищу и воздух? – бросил поэт через плечо. - Конечно.
- Поэтому у меня есть предложение.
- Я слушаю, - странник развернулся и сел на стул.
- У нас действительно плачевная ситуация. Мы не только не можем принять вас, но вынуждены изгонять наименее эффективных работников, уже проживающих внутри периметра.
- Честно говоря, мне безразлично, почему мне отказали.
- Дело в том, что при передвижении в парном скафандре экономится большое количество тепла. Вы сможете дойти. А по одиночке – нет.
- И с кем же вместе вы предлагаете идти?
- Вы должны уже знать ее.

Кургузый двухместный скафандр, похожий на раздавленное яйцо с четырьмя ногами, возвышался посреди комнаты. Охранники не поскупились включить высокоточные весы, чтобы проверить, не прихватили ли мы с собой лишнего вещества. После полуминутного пребывания на платформе безликий человек в черном скафандре экономным движением указал поэту и его спутнице на скафандр. Тем временем его коллега снял блокировку с замков, и верхняя часть скафандра приподнялась, обнажая черную ткань внутренней обивки, полупрозрачные кости экзоскелета, пучки проводов и эластичных трубок. Первой в приоткрытый ходячий катафалк влезла Девятая, молча заняв место спереди. Сквозь многослойные перчатки поэт почувствовал прикосновение скафандра Девятой. Под ним совсем не чувствовалось живая плоть, девушка словно превратилась в изваяние из холодного камня. Мужчина осторожно обнял ее, стараясь устроить руки поудобнее – несколько ближайших дней подвигать ими не удастся.
Колпак скафандра опустился, оставляя их наедине. Поэт чувствовал странное – дыхание Девятой не согревало его, а обдавало холодом.
- Делаю шаг. Повторяй мои движения, – сосредоточенно процедила она. – Левой…
Поэт старался не думать ни о чем, кроме координации движений. Идти в ногу получилось не сразу, но довольно быстро, и к шлюзу скафандр подошел уже через десять минут. Пожелтевший от времени пластиковый сфинктер распахнулся, выпуская двух людей, замурованных рядом, но не вместе, под сень бесцветной мглы. Девятая забила в память компьютера координаты цели и параметры стимулятора шага. Теперь костюм мог идти по абсолютно ровной местности, выскобленной когда-то до синевы, без всякого участия пилотов. Поэт привычно отдал смерти временно ненужные органы, и отключил опостылевшее сознание.

- Проснись, - плотину беспамятства прорвал тихий весенний ручеек голоса Девятой. Его вода была только-только растаявшим снегом и обжигала. – Эз с юго-востока.
Мохнатый угольно-черный клубок примерно сорока метров в диаметре величественно катился по равнине, оставляя на поверхности шлака голубоватую парящую наледь затвердевшего воздуха. Временами он непредсказуемым образом менял скорость и направление движения. Поэт слышал, что блуждание эзов не подчиняется ни одной известной статистике. Громадные космы, казавшиеся переплетением миллиардов тончайших нитей, нежно поглаживали землю и завивались в ажурные спирали.
Мужчина перехватил управление над идущими сами по себе ногами и притормозил движение.
- Чего ты ждешь?!
- Смотрю на эз, - спокойно ответил поэт. – Ты ведь не поймешь слово «любуюсь».
- Энергетическим загрязнением? – по буквам произнесла Девятая.
- Больше нечем, - попытался пожать плечами мужчина. – Этот мир когда-то был стаканом, полным красоты. Но красоту выпили без остатка. Все, что от нее осталось – конденсат на стенках. Тронешь – исчезнет, не тронешь – сам медленно испарится.
- Ты тратишь нашу общую энергию, - напомнила Девятая.
- А что ты предлагаешь?
- Маневрировать, естественно, - в голосе девушки мелькнули нотки гнева.
- Посмотри на детектор, - посоветовал поэт одновременно устало и с долей неуместного веселья.
По темно-зеленому полю, облаченному в простенькую координатную сетку, протянулось роскошное ожерелье из алых кружков.
- Они отрезают нам путь, - констатировала Девятая.
- Точнее, уже отрезали. Предлагаю курс северо-северо-запад.
- Прямо на него? – недоверие прозвучало уже явственно. Поэт улыбнулся. Все лучше, чем ничего.
- Он, скорее всего, сменит курс. Тогда мы выскользнем.
- А если нет?
Поэт промолчал. И математики говорят глупости.
Четвероногое металлокомпозитное чудовище неуклюже развернулось и поплелось прямо к одному из черных клубков.
Вихрь резко метнулся вправо примерно за двадцать метров от поэта и Девятой. Странник отдал должное девушке – будь он один, непременно бы сменил курс резко и опрокинулся. Девятая же вела скафандр с холодным расчетом, плавно увеличивая дистанцию до беснующейся черной смерти. Мужчина опустил взгляд на детектор.
- Они гонятся за нами.
- Знаю, уходим с основной траектории. Маркер.
- Установил, проверил. Как отвяжутся, вернемся, - сказал странник, будто сам себя в этом убеждая.
Девятая не стала озвучивать очевидный факт, что теперь на это вряд ли хватит ресурсов. Лишние усилия.
Страх и обида душили поэта. Ему внезапно стало жарко, и потоприемники заработали с удвоенной силой. Он, давно смирившийся и готовый к смерти, сейчас не хотел умирать… вместе с Девятой. По колпаку скользили в причудливом танце отражения сгустков мрака, мгновенно охлаждавших все, что в них попадало, до абсолютного нуля. Когда-то ему довелось увидеть чрезвычайную редкость – бесполезную книгу. С мальчиком без скафандра и чем-то коричневым, похожим на коричневый пучок сосудов в обрамлении зеленого облака, на обложке. Книгу давно пустили на растопку реактора, но поэт помнил, что в ней говорилось о том, что пора остановить загрязнение планеты токсичными материалами. Что ж, теперь ни один атом старались не выбрасывать зря. Вот только человек и грязь всегда вместе. Если изменился человек, грязь тоже меняется. Но остается, например, когда чистюля вместо земли начинает отравлять жизнь окружающим. Или в виде бездонного энергетического колодца. Наверное, где-то еще за счет этих ненасытных поглотителей горел нескончаемый день… Кто знает.
Смотреть на них было все-таки страшно. Взгляд поэта в отчаянии заметался от тусклого неподвижного неба к шелушащейся, стерильной земле, и обратно. Сначала быстро и судорожно, затем его притормозило накатившее обреченное спокойствие.
Десять минут там, где никто больше не искал рая. Десять минут там, где ад уже никто не замечает. Десять минут во тьме закрытых глаз. И снова.
Молчаливые конвоиры продолжали плясать позади. Странник чуть крепче обнял Девятую, смотревшую куда-то сквозь зыбкий горизонт, хотя и понимал, что защитить ее от эза так не получится.
«Погоня» длилась уже больше двух часов, когда он увидел.
Обломки шлака бывают почти ажурными, как асимметричные снежинки на рисунках древних детей, а бывают бесформенными многотонными глыбами. Но они не бывают ровной прямоугольной формы.
- Там люк!
- Знаю. Если ты не заметил, я уже скорректировала курс.
Пристыженный мужчина вздохнул, и, шевельнув бровью, включил вброс стимуляторов в кровь. В ушах загрохотал учащенный пульс, мышцы пугливо задергались.
Из выступа в передней части корпуса скафандра выдвинулась связка миниатюрных монтажных якорей, разлетевшихся в стороны, высвобождая невидимые вибронити. Нити кромсали металлокомпозит, как нож – пищевой концентрат.
- Не нарушим герметичность?
- Не должны.
Subscribe

  • Ещё один маленький отрывок

    Заяц поводит ухом. Судя по размеру, он уже стар - совсем маленький. Чуть крупнее, чем вырастали зайцы в те далёкие дни, когда они были просто…

  • Повседневность

    Саундтрек - In This Moment - Blood Legion Это случится в летний солнечный день. Тебя разбудят детские крики со двора. Лежа на диване, ты подумаешь,…

  • Меж тем работа над романом продолжается

    Не думаю, что это когда-либо издадут. Впрочем, разве это важно? - А вот эта станция мне знакома, - Жол щёлкает зажигалкой раз, другой. Кончик…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments