Андрей Пашинин (mizantrop86) wrote,
Андрей Пашинин
mizantrop86

Categories:

Рассказ "Оккупация", ч.1

Оккупация
Рассказ

Ich habe keine lust!
Rammstein

Вчера мне окончательно надоела Сеть. По крайней мере, я пытался себя в этом убедить, и у меня, похоже, получалось. Отдельное спасибо, наверное, стоит сказать очередному «инженеру человеческих душ», как я называю этот тип людей, широко распространенный на просторах рунета. Они пишут на форумах относительно редко, но их стиль ни с чем не спутаешь. В глубокомысленной тираде, если отбросить все лишнее, содержится лишь одно, никак не аргументированное, утверждение: какие же вы все на этом форуме дети! Над попытками что-либо им ответить «инженеры» откровенно потешаются: «Польщен столь пристальным вниманием и тщательным разбором моего поста. Сразу видно женатого на Интернете подонка (здесь может быть более мягкое слово в зависимости от строгости модераторов), оторванного от реальности».
Как правило, подобные личности встречают коллективный отпор завсегдатаев форума, но в моем случае все не так просто – в словах, полных глупой гордыни и желания самоутвердиться за счет других, я вижу зерно истины. Сразу оговорюсь, что рассматриваю ситуацию только в отношении себя, потому что, хотя и люблю, как и все, судить других, но в последнее время стараюсь от этого воздерживаться.
Поэтому сегодня я не стал прощаться с Сетью. Мне хватит и другой тоски.
Я был уже полностью одет и стоял в дверях своей квартиры. За мной не пришлют никакого спецтранспорта, и мне придется добираться на работу так же, как и всем остальным сонным, взлохмаченным, озлобленным трудягам из области. Мне было обидно, хотя я давно понял, что оказался в роли первого блина, который почти всегда выходит комом. Лаборант Старицкий заранее списан в расход. Это было ясно мне еще до того, как я поставил свою подпись под нужным заявлением. Тогда мной владела навязчивая идея о том, что в жизни надо хоть раз совершить Поступок с большой буквы, вырвавшись из мерного течения обстоятельств, что направляли меня с момента рождения. Школа – ближайшая к дому. Институт – по способностям к физике, что ярко выделялись на фоне посредственной успеваемости по другим предметам. Работа – там, где легче сделать диплом. И впустую потраченные шесть лет – пока не стукнуло двадцать семь и не получилось, наконец, забыть о добрых и улыбчивых лицах работников военкомата.
Квартира, порог которой я скоро перешагну навсегда, досталась мне в наследство, так что и здесь моей заслуги не было никакой. Но тем меньше хотелось с ней расставаться.
- Чего ты хочешь теперь? – спросила тишина.
- Не знаю, - ответил я беззвучно.
- Врешь, - в ее голосе было открытое злорадство. – Ты глуп для того, чтобы осуществить свои желания, но достаточно умен, чтобы их осознать.
- Я многое отдал бы, если бы это помогло не знать своих желаний.
- Новая ложь. Ты можешь мне объяснить, зачем ложь сейчас. Понимаю, ты к ней привык. Она как вторая кожа. Ты чувствуешь себя беззащитным, тебе мало твоей тоненькой шкурки. Поэтому ты всегда, даже в теплую погоду, выбираешь куртки потолще. Еще ты надеешься скрываться в темноте. Поэтому черный – твой любимый цвет. Или ты надеешься, что можешь кого-нибудь напугать этим цветом? Проснись! Его боишься только ты.
Я уже привык к тихому шепоту безумия в моей голове, раскрывавшему мои потаенные мысли. Обычно эти мысли оказывались на удивление глупыми.
- Я хочу, чтобы меня пожалели.
- Это слабо согласуется с твоими понятиями о справедливости. Наверное, единственное, что ты усвоил из Библии…
- Я не верю в Бога!
- Не надо кричать. Я всегда услышу… Конечно, если ты сам захочешь. Так вот, ты усвоил, что должен относиться к другим так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. А теперь подумай – ты сам-то способен на жалость? По-моему нет.
- Я не собираюсь с тобой спорить.
- Да. Ведь ты полагаешь, что, соглашаясь с очевидным, ты будешь иметь право считать себя нормальным. Иначе просто сойдешь с ума. Считать так твое право. Но мне все равно, каким именно образом ты хочешь меня перебить – возражая или соглашаясь. Ты скорбел об умершей бабушке? Можешь не отвечать, я знаю ответ. Ты обрадовался.
- Она полностью выжила из ума и ненавидела всех окружающих.
- Возможно. Наша с тобой оценка субъективна, но она совпадает. А Машенька? Лапуля твоя, как ты про себя ее называешь до сих пор? Ты хотел удовлетворить себя, и все. Ты не замечал ее желаний и не понимал ее.
- Там были и другие обстоятельства.
Тишина беззвучно рассмеялась.
- Значит, права на жалость у меня нет.
- Плохая память, - констатировала тишина. – А то можно было бы сказать, сколько тысяч раз ты уже приходил к этому выводу.
- Нет движения вперед. Но сегодня это прекратится.
- Кто знает… В любом случае, пора идти. У твоего дома нет души, и попытки убедить себя в обратном…
- Слово «нет» повторяется слишком часто.
- Ты же не писатель. Зачем следить за стилем?

Я вышел из заботливо разрисованного подростками и загаженного бездомными подъезда, и удивительно легкой походкой направился к остановке маршруток. Я больше не задерживался – с дворами, где я провел всю сознательную жизнь, меня ничто не связывало. Мне всегда было противно здесь ходить, наверное, в память о тех детских годах, когда меня здесь ловили и били. Били за то, что толстый. Били за то, что лучше них учился (сейчас сам в это не верю – в смысле в то, что когда-то нормально учился). Потом били за то, что не пью с ними. Иногда ограничивались издевательствами, причем в моем случае эта тактика была вполне оправдана – ввиду средней успеваемости (на общем, ужасающем фоне) в детстве я страдал завышенной самооценкой, и оскорбления (надо признать, их авторы были довольно изобретательны) достигали своей цели.
Единственной запоминающейся чертой этого места, его лицом, был мусор. Я помнил ржавые баки, редко видимые из-под высыпавшегося содержимого. Мусор и еще камни, от здоровых булыжников до кучек щебенки, были моими главными ориентирами среди одинаковых четырехэтажных домов неопределенного цвета. Наверное, виной тому была моя привычка опускать глаза.
Рядом с остановкой маршрутки выстроился ряд всевозможных ларьков и киосков. Чуть в стороне от него, на образованной теплотрассой проталине, располагалось рабочее место нищих. Сегодня его занимала знакомая мне старуха в платке цвета гнилого апельсина, умело изображавшая потерю ног ниже коленей. На самом деле ноги она просто умело подгибала под себя, а лет ей было не больше сорока. Впрочем, благодаря беспробудному пьянству лицо женщины вполне соответствовало сценическому образу.
Лица продавщиц в ларьках, разрисованные дешевой косметикой в стиле «трэш», выглядели немногим лучше, и ничего покупать мне не захотелось. Я молча примкнул к очереди на маршрутку и включил плеер на мобильном телефоне. Я поставил скачанную накануне песню какой-то немецкой индастриал-группы и позволил мозгам отключиться, не отвлекаясь на текст, благо язык Шиллера, Гёте и Линдеманна для меня понятен примерно настолько, насколько космологам – период времени до Большого Взрыва. М-да, они определенно ностальгируют по маршам…
Я не стал садиться в первую же «Газель», когда до меня дошла очередь. Без меня они все равно не начнут. Дождавшись следующей маршрутки, я забился в самый дальний угол, добровольно сняв с себя малопочетную и еще менее доходную должность «кассира». Конечно, обойтись без замечательных соседей по салону не получилось. На соседнее сиденье с превеликим трудом протиснулась еще более откормленная и еще гуще заретушированная копия продавщиц в ларьках. Тетка шумно дышала, судорожно дергая ручки громадного пакета с какими-то тряпками, застрявшего между богатырскими плечами двух молодых людей бандитской наружности, оживленно материвших все окружающее одинаковыми глухими голосами. Верный признак сахарного диабета - резкий запах ацетона, смешанный с тяжелым духом пота и армянских духов, ударил мне в нос, и я поспешно отвернулся к окну.
Когда самка мастодонта по соседству заняла свое место, я наконец рискнул протянуть вперед скомканные десятирублевые бумажки. Естественно, меня тут же попытались использовать в качестве инкассатора, но я счел себя недостойным столь высокой чести и нагло проигнорировал все требования «передать». Избавившись от требуемой суммы наличности, я позволил себе расслабиться.
Водитель обернулся, окинул салон мутным то ли от анаши, то ли, как в тайне надеялось большинство пассажиров, от обычной попойки взглядом, и маршрутка тронулась.
Я прислонился лбом к грязному стеклу окна и тупо уставился на мелькавшие по ту сторону стекла картинки. Хотелось запомнить маленькую часть этого мира, которая могла бы остаться для меня своего рода якорем. Тем, за что можно будет держаться.
Все вокруг растворилось – натужный вой барахлящего двигателя, духота окон, закрытых чрезмерно мнительными женщинами бальзаковского возраста, скрип изношенного пластика и даже нарочито громкие разговоры по мобильным телефонам. Я пытался выловить в изображениях за окном, сливающихся в черно-серые полосы, что-нибудь, вызывающее отклик в душе или воспоминания в мозге.
Но видел только бетонные стены, серые дома и магазины с названиями, дублировавшимися ниже на английском или представляющими собой кальку с этого языка. «Кофе-хаус», «Секонд хенд» из Европы, супермаркет «Аллсэйл»… Пробка на дороге, ларек с периодической печатью и сигаретами, Upgrade Special, Chip, XXL, Camel, Pall Mall…
Мимо ларька проковылял сухощавый дедок в массивных роговых очках, шапке-ушанке, телогрейке, мешковатых штанах и ботинках «Прощай, молодость!» Прямо на телогрейке красовались несколько рядов тщательно начищенных, но все равно тусклых медалей. Я задержал взгляд на пару секунд и закрыл глаза.
В такой пробке можно простоять часа два. Можно и поспать.

Мне нравится думать, что в общественном транспорте нормальные люди отсаживаются от меня подальше из страха, а не из отвращения. Ведь страх – это почти уважение. Проблема в том, что всевозможные неприятные личности, вроде той самки мастодонта, постоянно убеждают меня в обратном. Как и давка, при которой на меня наваливаются не хуже, чем на любого другого. Отвращение легче преодолеть, чем страх.
Вопреки худшим опасениям, до метро я добрался уже через сорок минут. Поразмыслив, я решил, что именно метро я запомню. Хорошего и доброго не нашлось, придется довольствоваться полезным.
Я был готов поверить, что навсегда попрощался с домом и родным городом. Но метро, куда я впервые попал куда позже, стало для меня своего рода божеством – не разумом, но могущественной сущностью, услугами которой я пользовался каждый день. Без ориентации по станциям метро я потеряюсь в Москве через пару шагов.
Спустившись на переполненную станцию, я решил сделать то, что мне казалось наиболее безумным в московском метро – посмотрел проходящей мимо рыжеволосой девушке прямо в глаза и широко улыбнулся. Она бросила на меня выразительный взгляд, высказав в нем все, что думала обо всех мужиках вообще и обо мне в частности.
Но ничего не сказала. Наверное, была в хорошем настроении.
Мне удалось влезть в шестой по счету подошедший к платформе состав, получив всего пару незначительных тычков под ребра и выслушав весьма емкую характеристику моей персоны из уст заросшего клочковатой бородой алкаша. В вагоне все замолчали, только примеченная мной ранее рыжеволосая девушка жаловалась на притеснения со стороны двухметрового амбала с рыбьим взглядом. Рядом шумно целовалась какая-то уродливая парочка, и я подумал, что по ребрам получил именно от этого парня, не пожелавшего отцепиться от своей девушки ни на секунду.
Железные челюсти города с лязгом захлопнулись у меня за спиной.
Умолчу об остальных подробностях поездки в метро – все было как всегда. Лица, застывшие или, наоборот, беспричинно подвижные; витражи и холодный мрамор; грязь на полу и монотонные голоса, объявлявшие о новой книге и призывавшие к борьбе с наркотиками – я понял, что знаю все это слишком хорошо. И что задерживаться здесь глупо.
И именно поэтому пошел медленнее.
В толпе проще всего идти со всеми, но двигаться против течения, на мой взгляд, тоже можно. Тебя сразу замечают, кто-то может даже последовать твоему примеру. Хуже приходится тем, кто идет туда же, куда и все, но делает это медленнее или быстрее прочих. Таких презирают, потому что они обесценивают движение всех остальных в толпе. «Чего стоишь, у меня дела! Куда летишь, сумасшедший!» В первом случае людям толпы лишний раз намекают, что их дела нужны только им и остальным на них глубоко наплевать, во втором – что у кого-то есть дела действительно неотложные.
Я считаю, все это справедливо и для толпы в переносном смысле того слова.

Завлаб все-таки произносил эти протокольные слова, убивая мою наивную надежду на то, что без них обойдется. При этом выражение его лица оставалось привычно пресным, лишь в уголках глаз можно было заметить тень улыбки.
Если эксперимент удастся, то материальное положение завлаба почти наверняка резко улучшится. Мне на это наплевать, но меня тошнит от его привычки прикрываться на словах интересами высокой науки.
- Готов? Все нормально?
- Да, – я был не в настроении разводить дискуссию.
- Все, что может тебе понадобиться, в этой сумке, - указал мне завлаб.
- Понятно, - пробормотал я и в который раз подумал, что всего, что мне может понадобиться там, не вместит ни одна сумка.
Научный руководитель, в нетерпении прыгавший вокруг нас, в который раз принялся объяснять мне, как правильно пользоваться космическим скафандром, в который меня сейчас одевали. Я почти не слушал, так как понимал – если я окажусь в открытом космосе, мне конец. Вероятность нахождения людей поблизости при таком раскладе крайне мала. И мне точно не доведется умереть от голода – воздух в баллоне закончится раньше.
Во мне нарастала усталость и полное безразличие к окружающему. Наверное, это лучше, чем страх. Так что я мысленно поблагодарил за это ощущение всех бюрократов, с которыми мне довелось пообщаться на моем символическом пути в эту комнату. Следует признать, что их было не так уж и много – эксперимент все-таки был секретным, и за соблюдением, по крайней мере, моих прав можно было не следить.
Я шагнул в камеру перехода, представлявшую собой выполненный из композитов цилиндр высотой два метра, окруженный массивными электромагнитами, опутанный толстыми и тонкими проводами. Часть проводов была изолирована, часть – нет. Рядом с камерой стояли три электрогенератора внушительных размеров (разрешения на использование таких мощных приборов я и мои начальники добивались полтора года) и многочисленные измерительные приборы. На крыше камеры перехода тускло поблескивал конический корпус «Сместителя», как любил именовать это устройство мой научный руководитель. Этот прибор и должен был, по предварительным расчетам, отправить меня в параллельный мир.
Перемещения во времени – это иллюзия, порожденная тем, что человек больше всего из своих чувств полагается на зрение. Считается, что если мы видим объект, значит, он есть, а если нет… Случаи мнимых изображений по ту сторону зеркала почему-то относят к «совсем другой области науки», так же, как и случай невидимой для наблюдателя, но совершенно реальной машины за углом дома. Однако мир каждую наносекунду делится на бесконечное множество других миров, потому что в нем происходят – или не происходят – какие-то события. Научный руководитель в свое время рассказывал мне все это с упоением, достойным лучшего применения. Еще он говорил, что вначале Вселенная шла по строго определенному пути, обусловленному законами физики, но затем появился дестабилизирующий фактор – жизнь, и миры стали множиться подобно тараканам в моей квартире.
Все это мне абсолютно безразлично. Если это интересно вам – спросите его сами, думаю, он все еще жив. Мне до сих пор противно вспоминать о том, как я рассказывал о своей работе немногочисленным знакомым. В итоге все они решили, что я изобрел что-то гениальное, но не имею права получить за это деньги. Поймите меня правильно, мне не стыдно. Ведь мнение знакомых обо мне после этих разговоров только понизилось – они посчитали меня окончательно превратившимся в кабинетного червя, лишенного какой-либо деловой хватки. Впрочем, чего еще ожидать от людей, которые при встрече после долгой разлуки задавали всегда один и тот же вопрос: «Сколько зарабатываешь?»
Для процесса перемещения не имело никакого значения, в какую сторону я повернусь внутри камеры.
- Стой спокойно, - шепнула пустота. Ее уже нельзя было назвать тишиной – вокруг гудели многочисленные аппараты и постоянно короткими, по-военному четкими фразами переговаривались двое лаборантов, завлаб и научный руководитель.
- Сейчас ты – моя лень. Я хорошо тебе служу.
- Но еще ты служишь своему страху, – беззвучный голос неуловимо изменился. – Обернись, это твой последний взгляд на мир, в котором ты дожил до двадцати восьми. Этот мир был безопасным, у тебя был кусок хлеба и даже свой дом. Ты мог бы…
- Не мог.
- Ты слаб.
- Да. Поэтому говорю с тобой.
- Обернись и можешь отступить.
- Слушаюсь.
- Не отступай. Тебя ждет наказание и психлечебница.
- Слушаюсь.
Я обернулся и молча посмотрел сквозь исцарапанное стекло шлема на безликих людей в белых халатах. Я запомню их имена против воли, но не стану называть их вам. На меня никто не смотрел. Только на приборы. Мне снова стало обидно без всяких причин.

У смерти больше лиц, чем у жизни. Хотя бы потому, что к смерти приходит любая жизнь.
Я мог оказаться внутри звезды или черной дыры, мог умереть от удушья через пару часов бесплодных попыток связаться с людьми в околоземном пространстве, мог утонуть, мог быть съеден какими-нибудь дикими зверями, причем существование этих зверей в том мире, откуда я пришел, было вовсе необязательным.
Я упал на колени. Скафандр, явно упертый из гардероба Гагарина, тут же порвался на коленях. Инстинктивно прикрыв повреждения ладонями, я выпрямился.
Забавно получилось. «Сместитель» сработал, но, похоже, совсем не так, как рассчитывал мой научный руководитель.
Я стоял посреди самого обычного московского пустыря. Более того, это место я узнал – до института отсюда было пять минут ходьбы. Вечный ориентир моей жизни остался со мной – под ногами все было усыпано им по щиколотку.
Я выругался. Что мне теперь прикажете делать? Идти по улицам в драном скафандре? Пришлось залезть в сумку со снаряжением. Я, как всегда, ошибся. Она мне понадобилась, причем сразу после перехода.
Наказание за мою глупость оказалось вполне справедливым. Пришлось основательно покопаться в залежах средневековой одежды для всех сословий, футуристических блестящих накидках и набедренных повязках, чтобы отыскать что-то более или менее современное, похожее на обычный костюм среднестатистического россиянина начала двадцать первого века. Именно он и стал для меня карой. Одежду подбирал не я – и это чувствовалось. Желтая куртка китайского производства, зеленые широкие рэперские штаны, потертые кроссовки и кепка сделали мою внешность еще более нелепой, чем обычно. Ненавижу яркие цвета. Любить их – удел детей, только готовящихся впервые получить от жизни по ушам, и молоденьких девушек, скрывающих свои истинные сущности Мегер за невинным детским обличием.
Несмотря на холод, кепку я решил оставить в сумке в качестве уступки последним жалким остаткам самолюбия.
Тяжеленный баул пришлось тащить с собой. Сейчас я, наверное, здорово смахивал на тетку из утренней маршрутки. Мой научный руководитель вряд ли будет слишком долго предаваться эйфории по поводу открытия телепортации. Точнее, будет, конечно, но не при подчиненных. Они ведь должны всегда чувствовать себя червями. В любом случае, Людвиг Борисович уж точно вспомнит о «потерянном казенном имуществе»…
Мой научный руководитель уже давно изобрел и телепортацию, и вечный двигатель, и в придачу даровал людям бессмертие. В своих маниакальных мечтах.
Я быстро добрался до института, отметив про себя, что с утра уже успели сменить один придорожный плакат. Вместо одного исторического фильма рекламировали другой. Вместо Гражданской войны в США – история объединения Германии Бисмарком. Конечно, этим в кинотеатр меня не заманить – настойчивые попытки Голливуда максимально пафосно рассказать о былом вызывают у меня в лучшем случае кривую ухмылку. Наверняка «Железный канцлер» превратился у них в очередного величайшего демократа всех времен и народов. И хорошо, если сохранил традиционную сексуальную ориентацию.
Жизнь проходит быстро. Деньги уходят еще быстрее.
Охранник на входе в институт не стал задавать излишних вопросов. Наверное, был не в настроении.
Дверь лаборатории открыл завлаб. При виде меня его и без того по жизни выпученные глаза вконец выкатились из орбит.
- Вы?! – выдохнул он. – Где же вы?!... Проходите, рассказывайте!
Боязливо косясь на начальника, я бочком протиснулся в помещение, забыв даже поздороваться. Впрочем, я уже видел его сегодня… Или нет?
- Какое сегодня число? – хмуро спросил я.
- Двадцать четвертое марта две тысячи пятнадцатого года, - выпалил завлаб. – Полгода!
- Чего полгода? – не понял я. Названная завлабом дата в точности совпадала с той, когда я шагнул в «Сместитель». Кстати, где он? Как они смогли так быстро убрать громоздкий аппарат? Да и зачем? Во мне зашевелилось смутное беспокойство.
- Вы не помните? Вас полгода назад отправили… Проект «Сместитель»… Неужели все забыли? Так, мне надо срочно позвонить Людвигу Борисовичу!
- Подождите, - я затряс головой. – Во-первых, где аппарат? Во-вторых, я прошел через него сегодня, примерно… - я бросил взгляд на часы на экране монитора старенького компьютера. – Примерно двадцать минут назад.
- Мне надо позвонить, - повторил завлаб. – Это же временной парадокс! То, во что мы не верили…
Не знаю, сколько прошло времени, а вот мой начальник ничуть не изменился. Был тряпкой, ей и остался. Самостоятельные решения для него – слишком большая ответственность.
- Где «Сместитель»? – я впервые в жизни позволил себе в присутствии начальника – пусть даже самой мелкой сошки – повысить голос.
Завлаб остекленевшими глазами посмотрел на меня, судорожно набирая номер внутренней связи.
- Финансирование проекта прекратили четыре месяца назад.
Сердце толи ушло в пятки, толи, наоборот, готовилось выпрыгнуть из груди.
Людвиг Борисович примчался в комнату через минуту. Его серые глаза лучились наполеоновским энтузиазмом.
- Здравствуйте, - сказал я. Обычно мой научный руководитель смотрел сквозь пальцы на нарушения формального этикета. Но запоминал их надолго и при случае крепко припоминал.
- Итак, вы вернулись! Саша, звони в министерство! Будут им доказательства!
- Подождите… - пробормотал я.
- Чего ждать? Работа ждать не может! – убежденно, если не сказать фанатично, воскликнул Людвиг Борисович. – У вас на сегодня запланировано десять экспериментов.
- Каких экспериментов? – растерянно произнес я.
- А это вы должны знать, а не я! – взвился Людвиг Борисович. – Вас полгода не было, вся работа встала!
Про себя я с мрачным удовлетворением отметил, что завлечь новых сотрудников моему начальству так и не удалось.
- Вы еще не написали статью по искажениям вероятности. А тема может утратить приоритет.
- Какая статья? Исследования вероятностей больше никого не интересует, - Я посмотрел в глаза завлабу. Тот опустил лысеющую голову, отводя взгляд. Полные сумасшествия дыры зрачков Людвига Борисовича были закрыты для посторонних. - Ведь так? Проект свернули. И все ваши потуги ничего не изменят. Двадцать пять лет пыжитесь – и что? – во мне что-то сломалось. Последнее, что заставляло меня цепляться за жизнь. За старую жизнь.
Не говоря ни слова, я повернулся и вышел из комнаты, стараясь не слышать крики Людвига Борисовича. Вообще говоря, кричал он крайне редко, стараясь обходиться не менее неприятными для подчиненных «внушениями». На пороге я остановился.
- Я ухожу. Прощайте.

Иногда общество пустоты доставляет мне какое-то мазохистское удовольствие. Поэтому она до сих пор и существует в моем сознании.
- Доигрался? Что принесет твоя гордость? Где она была всю жизнь?
- Я очень сомневаюсь, что смог бы теперь там работать. Зарплату, даже символическую, наверняка урезали.
- Наверняка ты не знаешь ничего.
- Как и ты.
- Ну что, за пособием по безработице? - хихикнула пустота.
- Сначала мне нужно кое-что проверить.
Я присмотрелся ко второму плакату, установленному по соседству с афишей фильма о Бисмарке. Это была знакомая реклама модного журнала для скучающих, но «продвинутых» домохозяек - Psychologies. Вот только у его названия не хватало последней буквы.
Я быстрым шагом направился в ближайший книжный магазин.
На длинных прогнувшихся полках из ДСП были и Дарья Донцова, и Пелевин, и Роулинг. Во всех мирах должна быть макулатура. С удовлетворением я отметил наличие в продаже произведений Лукьяненко и братьев Стругацких. Классики все тоже были на месте – Достоевский, нелюбимый мною Толстой, Тургенев, Гончаров, Пушкин, Гоголь… На всякий случай я просмотрел названия книг – все знакомы еще со школы. Чтобы окончательно развеять сомнения, открыл «Евгения Онегина». Все на месте. «Мой дядя самых честных…»
- Грабил, - закончил я про себя. – А подлых – сразу убивал. – Закрыл книгу и положил на полку.
В отделе исторической литературы присутствие затаившейся в темном пыльном углу «Майн Кампф» меня не удивило – магазинчик был небольшой, в подобных местах можно встретить и не такое.
Меня не интересовали «исследования» современных историков, обещавших «свежий взгляд» на хорошо известные события. Такие книги не менее предвзяты, чем официальные учебники, которые я как раз и искал. Пару секунд я размышлял – стоит ли покупать книгу или лучше просмотреть содержание здесь. Решил купить – все тонкости уловить беглым взглядом не выйдет, а именно мелочи меня интересовали больше всего. За пятьсот рублей – я расплачивался сотенными, по привычке надеясь, что такие купюры не подвергаются проверке, и возможные отличия меток банкнот от принятых здесь останутся незамеченными – мне вручили учебник для десятого-одиннадцатого классов «Новейшая история России» во вполне приличном состоянии, заключенный в красивую черно-красную обложку с узкой полосой российского триколора. Фамилии авторов – Родионов и Курочкин – не говорили мне ровным счетом ничего.
В качестве места для поднятия своего образовательного уровня я избрал столик какого-то уличного кафе, совершенно безлюдного в этот час. Общепитовское заведение будто вымерло, снег на круглых металлических столиках и пластиковых стульях никто не убирал, и мне пришлось потрудиться, расчищая себе посадочную площадку.
Я открыл книгу и пробежал глазами оглавление.
До сорок первого года все сходилось в точности. Невинно убиенный агнец Николай Второй, большевистское вооруженное восстание, коллективизация, кровавые сталинские репрессии и, конечно же, удушение прав и свобод и ни слова о промышленном подъеме тридцатых. Расхождения начались в описании Великой Отечественной войны, которая, впрочем, в учебнике именовалась исключительно Второй мировой.
Дата начала военных действий была прежней. Вовсе не климат, как считают на Западе, смог привести к поражению СССР.
В августе в войну вступила Япония. Она выбрала «северный вариант» и напала на СССР. Американцы остались в стороне от конфликта. Плохо вооруженные части Квантунской армии продвигались вперед медленно, с большими потерями. Ценой огромных усилий японцам удалось захватить Приморье, но под Хабаровском и Читой их войска были остановлены. Однако вступление в войну Японии сковало дальневосточные и сибирские военные части Красной Армии, не позволяя бросить их против немцев.
Битва за Москву в этом мире тоже случилась. Однако немцы сумели запастись зимним обмундированием и в ноябре не рвались вперед, а подготовили хорошо укрепленные оборонительные позиции. Контрнаступление Красной Армии обернулось настоящей кровавой баней, и немцы ворвались в город так стремительно, что советские солдаты не успели даже взорвать большую часть заминированных объектов.
Вскоре пал Ленинград. В войну на стороне Германии активно вступили Швеция и Норвегия. На Украине и на Кавказе вспыхнули широкомасштабные антисоветские восстания, активно поддержанные немцами.
Местом самой жестокой битвы войны стал на этот раз вовсе не Сталинград и не Курск, а Куйбышев, в который эвакуировалась советская партийная верхушка. Сражение за него продолжалось почти год, и немцы взяли город в начале сорок третьего.
Положение союзников стало настолько критическим, что англичане, собрав максимально возможные экспедиционные силы с помощью своих доминионов и находящихся в изгнании правительств Голландии, Франции и Бельгии, решились на высадку в Нормандии. Однако руководивший обороной немцев Роммель в этой Вселенной был совершенно здоров и присутствовал на рабочем месте. В северной Африке его с успехом заменил не существовавший в моем старом мире итальянский генерал Пануччи, в виде исключения из безобразно низкого уровня подготовки итальянских войск оказавшийся прекрасным стратегом и тактиком. Высадка с треском провалилась, и западные союзники прекратили все попытки вернуться на континент.
Советский Союз безоговорочно капитулировал 13 апреля 1944 года. Все остававшиеся в живых на тот момент высшие партийные функционеры были при большом стечении народа повешены на Красной площади.
На этом повествование уходило в сторону. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы по косвенным упоминаниям прояснить то, что случилось в мире дальше.
В этом мире нашлось место и «холодной войне». Она продолжалась почти двадцать лет. Только вместо СССР противником Штатов, оставшихся нейтральными до самого конца, стала Германия.
И она победила. Вновь. Самое странное, что победила так же, как США когда-то одолели нас – идеологически. Немцы активно финансировали и поддерживали «Ку-клукс-клан», который в итоге и победил на очередных выборах. Без небольшой гражданской войны все-таки не обошлось, но подоспевший на выручку немецкий «ограниченный контингент» быстро склонил чашу весов в пользу властей.
Где же барьеры из колючей проволоки? Где газовые камеры и толпы покорно бредущих на расстрел? Где голод и нищета, где разруха? Где марширующие по улицам Москвы белокурые бестии в черной эсэсовской форме? Я кстати, не заметил, чтобы на улицах города стало меньше кавказских, африканских и даже откровенно семитских лиц! Да и физическое существование тех же Стругацких странновато выглядит… Их книги уж точно изменились. Стали еще более антирежимными.
Потеряв ставшие протекторатом Японии земли Сибири и Дальнего Востока, Россия после войны не принимала участия в большой политике. Она превратилась в марионеточное государство в составе Оси. Текст учебника было сложно читать, приходилось постоянно фильтровать идеологическую шелуху и избитые штампы. Меня мало занимали интриги в игрушечной администрации, но, кроме них, каких-либо особенных событий в стране до сегодняшнего дня не произошло.
Можно было отметить только две вещи – упоминание о «вынужденной миграции» неарийских народностей в Россию и довольно смелый общий тон учебника, где немцы далеко не везде представали благодетелями человечества.
Я положил книгу на колени и прикрыл глаза. Снова открыл их и огляделся вокруг. Тот же грязно-серый, безразличный город, где не за что, кроме бутафорских памятников, ухватиться взглядом.
Я находился в огромном гетто. В него превратилась вся страна – от Смоленска до Урала, и даже дальше – японцы гнушались добывать полезные ископаемые в суровых сибирских условиях, поручая делать это для них жителям порабощенного Китая. Именно поэтому здесь по-прежнему было так много нерусских лиц.
Расчлененная Россия медленно обретала некие черты самостоятельности. Еще немного поизучав текст учебника, я понял, как это стало возможным.
Власть Рейха постепенно слабела. Германия лишилась внешнего врага, разбогатела. Не было достойного объекта для ненависти. Забылись жертвы войны и анархия Веймарской республики. Ярость в сердцах обывателей угасала. Радикалы стали терять популярность. Они, безусловно, устраивали всевозможные провокации, но процесс был необратим. Расширялись границы дозволенного, людям захотелось свободы. Покоренные страны Европы получили уже довольно широкую автономию.
Ни один Рейх не будет вечным.
Что ж, это все их проблемы. Не наши.
Россия здесь была той же. Марионеткой в чужих руках, поигрывающей несуществующими мускулами.
Ад каждый раз поджидает нас вовсе не там, где его ожидаем мы.
Subscribe

  • М3.015

    Меня почти не было в ЖЖ в этом году, и в следующем ситуация вряд ли изменится. Мы - то, что мы создаём, и наше существование недоказуемо само по…

  • Немного прекрасного

    Сочетание моей обычной слоупочности с духом информационного века порождает ситуацию, когда, отыскав в сети нечто, вызывающее даже восторг, этим не с…

  • ПерфоРманс

    Вторая буква "Р" обязательна - почти как вторая "С" в слове "раса".

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments