November 11th, 2012

Рассказ с Грелки

Сны в октябре


1. Фаза быстрого сна



Луч редкого фонаря выхватывает из сырой осенней темноты женский силуэт. Женщина нервно оглядывается, прибавляет шаг.

Она никого не видит. Но боится – в том числе меня. В принципе, правильно делает. Самым простым решением была бы её смерть.

Секунду стою, склонив голову на бок, вслушиваюсь в промозглый подмосковный вечер. Он полон голодного мрака, как глазница старого черепа. Шагаю следом, звук растворяется в погребальном шорохе листвы под ногами.

Когда женщина добирается до угла ближайшего дома, меня вдруг пробирает озноб. Перед глазами проносится очередной тополиный лист, похожий на отлетающую душу. Что, тоже в ад, приятель?

Они здесь.

Большой палец давит запавшую кнопку старушки-«Нокии», и набранная заранее смска летит сквозь тьму. Получатель только один – Молчун всё равно не сможет прочесть, а Фантик наверняка почуял врага ещё минуты две назад.

Едва не срываюсь на бег, огибая здание.

Первый из них бросается в атаку. Похоже, это старый знакомый. Я чувствую, как что-то приближается ко мне сзади. Оно идёт за мной.

Я знаю, что если обернусь, то увижу за спиной только вязкие чернила наступающей по всем фронтам ночи. Вот только рвущиеся в наш мир сны – это не просто ожившие образы чудовищ из ночных кошмаров. Это ещё и ощущения из них.

Вполне способные убивать.

Мобильник сам собой выскальзывает из кармана и льётся на асфальт лёгким дождём деталей.

Зря вы так.

Я кручу воображаемую ручку усилителя мозговых волн. Чувство преследования с беззвучным криком рвётся на части, истаивает среди голых ветвей, агонизирует в разбитых лампочках соседних подъездов.

Сегодня местным жителям приснятся плохие сны.

Из кустов прямо перед женщиной на тротуар выскакивает человек трёхметрового роста. Пропорции его тела искажены. Руки-грабли, ноги-ходули. Октябрьский вечер смотрит на жертву из чёрных провалов глаз на смазанном лице. Мимолётный блик лунного света мелькает на лезвии громадного ножа, похожего на мачете. Я едва успеваю бросить контркошмар – иллюзия маньяка теряет ориентацию, тяжело утыкается в фонарный столб.

Женщина кричит. Прокуренное сопрано в сумеречной симфонии.

Кто-то наверняка слышит её. Но никто не придёт на помощь.

Кроме нас.

На противоположном конце двора появляется Лысый. Он тяжело бежит, шлёпает кроссовками по лужам, медленно исчезающим после недавнего дождя. У его ног начинает мерзко шевелиться жидкая грязь, в паре мест трескается асфальт. Но больше ничего не происходит – Молчун, как всегда, работает чётко, и кошмар-катаклизм гаснет, не успев полностью войти в реальность. Лысый подхватывает женщину, осевшую было на землю, под руки и тащит куда-то в сторону. Я прикрываю его с тыла.

Дылда с ножом поворачивается ко мне. Он перемещается рывками – будто из киноплёнки пропала часть кадров. Я неподвижен. Метрах в семи от меня по ветвям облетевшего тополя проходит дрожь. С тихим скрипом они выгибаются, как щупальца медузы – и хватают иллюзию.

Привет, Фантик. Но пасаран.

Трёхметровая фигура пытается вырваться. Несколько мелких веток ломаются и летят в темноту. Сущность явно не понимает, как её может удерживать материальный объект. Чёрные тополиные змеи сплетаются в гротескное подобие человеческой фигуры. Её рука – кровеносный сосуд тьмы - ползает по недовылепленному лицу жертвы. Иллюзия маньяка хочет кричать, но у неё нет голоса. Пальцы деревянного голема протыкают чёрные глаза, и трёхметровый рассеивается лёгким облаком тумана.

Понемногу отпускает. Отвратительный звон в ушах.

Вразвалку иду к Лысому. Слышу его чуть гнусавый голос. Он говорит со спасённой, усадив её на устланную подгнившими листьями скамейку.

- Наверное, вы переутомились. Это бывает… Знаете, маленький такой сон наяву, - он пытается улыбаться. Получается плохо.

- Но…

- Вы можете чётко описать то, что увидели?

- Я не уверена…

- Проблемы? – говорю я, подходя ближе.

- Всё в порядке, - Лысый поднимает взгляд. С тех пор, как мой старинный, ещё со студенческой скамьи, приятель потерял жену во время очередного прорыва, его правая бровь всегда начинает дёргаться во время разговора. – Вы можете идти или вас проводить? – он снова обращается к женщине.

- Нет, спасибо, - торопливо мотает она головой.

Я усмехаюсь про себя. Извечная стрижка под ноль, мешки под глазами и несколько старых шрамов – облик Лысого, как правило, не внушает людям доверия.

Впрочем, мой, наверное, тоже.

- Дерьмово выглядишь, - Лысый выражает солидарность, когда виновница торжества растворяется в темноте. – Не помяли?

Мотаю головой.

В молчании мы отправляемся к нашей «Газели», припаркованной в квартале отсюда под неблагородно ветшающей стеной унылой пятиэтажки.

Открываю заднюю дверь. Тусклая лампочка едва освещает капельницу и тело на носилках.

- Привет, - киваю я Молчуну. Седьмой год в коме. Наша круглосуточная система обнаружения и тяжёлая артиллерия.

Боковым зрением замечаю движение. Дурашливо чеканю:

- От лица личного состава выражаю благодарность за своевременную помощь в ликвидации противника!

Фантик любит эффектные появления. Сейчас он возникает из вихря палых листьев – на этот раз кленовых. С виду обычный человек – правда, очень худой и тонкокостный.

Унылая у нас компания: два психа, коматозник и сон-ренегат. Вроде четверо, а выпить не с кем.

- Что они нашли в этой дурёхе? – Лысый не в лучшем настроении. Я понимаю, приятель. Это не Надя.

- Ты же знаешь, - пожимаю я плечами. – Хорошую фантазию. Окно в наш мир.



2. Фаза пограничного сна



Пожилой кавказец за рулём позднего такси всю дорогу молчит, только его глаза с розовой поволокой иногда стреляют по стёклам заднего вида.

Фантастические узоры обвалившейся штукатурки в полумраке подъезда, безжалостный скрежет ключа в замке, начало театра в прихожей и неуютное тепло подогретой древней колонкой воды.

Дом, милый дом.

Беру с полки снотворное, притаившееся за недочитанным томиком Кастаньеды. Две ампулы – и никаких снов до самого утра. Холодный пластмассовый покой.

Последняя ампула укоризненно глядит на меня из разорванной упаковки.

Надо идти в аптеку. Хорошенькая продавщица ночной смены снова будет печально смотреть на меня усталыми глазами. Конечно, считает меня наркоманом.

А это разве не так, приятель?

Я мотаю головой. К чёрту. Прошло уже почти два года. Она не придёт.

Забираюсь в холодную постель, закрываю глаза.

Конечно же, я ошибаюсь.

Как пошло. Это Париж. От снотворного он отдаёт пластиком. Почему-то советским, город пахнет совсем как старые игрушки из раннего детства.

Она стоит на смотровой площадке набережной Сенны с видом на Эйфелеву башню. Чёрт его знает, где это. Никогда не бывал в Париже.

Моя немезида. Я охочусь за снами – и влюблён в один из них.

- Прости, но мне кажется, что мы всё уже обсудили, - говорю я вместо приветствия.

Вокруг снуют двухмерные арабы, в плоском небе толкутся нарисованные облака. Ветер доносит упрощённые запахи, превращая сложный букет чужого города в резкую вонь химикатов.

- Речь не о нас с тобой, - её голос никогда мне не снился, слова возникают прямо у меня в голове. – Я объясню. Но сначала честно ответь мне на один вопрос. Это важно.

Я молчу, по дурацкой привычке склонив голову на бок. Жду чего-то отвратного. Но ей удаётся меня удивить.

- Послушай, ты действительно хочешь победить? Считаешь добром вашу полную победу?

- Не знаю, к чему ты клонишь. Вы хотите отобрать у нас реальность. Заменить нас собой. А я хочу, чтобы все сны оставались снами, - отрезаю я.

- Раньше ты говорил по-другому, - она изящно хмурит тонкие брови. Моей мечте об идеальной женщине идёт что угодно.

- Ты знаешь, сколько я сделал, чтобы ты смогла войти в мой мир. Чтобы мы, - я впервые смотрю ей в глаза, - были вместе. Но всё, что я смог…

- …Вызвать Фантома, - заканчивает она. – Фантом – это опасный сон. Сон о саморазрушении. Те прорывы, с которыми борется ваша компания, - это ерунда. Вас слишком мало, вы не верите даже сами себе, не то что друг другу.

Я молчу. Я знаю, что она говорит правду.

- Прорывы много раз меняли вашу историю, Саша, - продолжает девушка. Беззвучное обращение жжёт меня беспламенным жаром. - Они несли новые идеи – и забирали старую реальность. Эта башня – она указывает тонкой рукой на символ города, – тоже из сна. Знаешь, кому приснилось падение Рима? Атомная бомба? Полёт Гагарина? Ваше глупое воображаемое оружие?

- Нет, - я качаю головой. - Зато я знаю цену. Например, Надю.

- Конечно. Очень хорошо знал. – Мысли тоже бывают исполнены презрения.

- Да, было, – говорю я с вызовом. - Дважды.

- Не будем об этом. Я пришла сказать о другом.

Снова пауза.

- Мой мир волнуется, Саша. Детские сны объявили войну памяти стариков. Кошмары стали бояться себя. Идеи-фикс пожирают трупы стереотипов. Что-то надвигается. Что-то страшное. Я вижу это в снах пророков. Это как-то связано с Фантомом. Я не знаю, что это. Но не думаю, что это – добро. Даже для вас.

- Откуда дровишки?

- Пророки тоже видят сны, - её улыбка в равной степени мучает нас обоих. – Собственно, только во сне большинство из них и заслуживает называться пророками.

- Не верю, что Фантик предаст нас, - качаю я головой. – У него уже была масса возможностей…

- Я тоже. И именно поэтому задала тебе свой вопрос. Просто подумай, хорошо?

Она вдруг прикасается своей ладонью к моим губам.

- Это всё, что мне известно. Не говори больше ничего. Я скоро уйду из твоих снов насовсем. Ты не даёшь мне жить. А когда даёшь… Наверное, это ещё хуже, - она опускает взгляд. - Но напоследок… Давай в наш любимый?

Здесь нет границ.

Она берёт меня за руку, и мы переносимся в то странное место, где я впервые увидел её. Больше никакого пластика, только лёгкий предгрозовой аромат озона. Ультрамариновая ночь и туман – сверху и снизу. Растущие из пустоты вековые деревья выстраиваются по линии горизонта. Здесь она светится изнутри, как фея Тинкербелл из диснеевского мультфильма. Начинает безумно красивый танец на лунных лучах.

Я знаю, что эти слёзы не существуют на самом деле. Время настоящих ещё придёт.

Вместе с настоящим стыдом.



3. Фаза глубокого сна



В наушниках беснуется «Дубовый Гай».

Я хочу умереть за Иисуса Христа!

И пусть его пулей станет игла!

И пусть моим телом станут вены руки!

Я хочу умереть от великой любви!

Мне нравится эта песня. Голос злого детства.

Утром в аптеке работает другая продавщица. Она стара и разочарована в молодости. Её глаза устали видеть. Она продаёт нужное мне средство без рецепта за символическую пятисотку. Ей наплевать.

Подмосковный октябрь всегда безнадёжен.

Ночью выпал первый снег, а теперь снова идёт дождь – последний реквием на могиле лета. Карманный конец света для коммунальных служб. Я иду мимо молчаливых кирпичных коробок, обросших мятыми трубами и погнутыми антеннами, неброских рекламных щитов, прохожу под колючей проволокой, протянутой поверху бетонных стен выброшенных на окраину заводов. У этого города нет лица. Он доживает последние десятилетия, он похож на парализованного паука, которого отложила в своей норе на чёрный день ненасытная оса-мегаполис.

Подвальная дверь усеяна пятнами ржавчины. Металл платит рыже-бурую дань осени.

Внутри, как всегда, горит свет. Молчун как-то подумал Лысому, что боится темноты.

Молчун когда-то сам нашёл Лысого. Во сне, конечно же. Тогда он лежал в реанимации и мысленно звал на помощь. Понимал, что долгое время бесплатно поддерживать его жизнь никто не собирается. Родственники не в счёт – Молчун не любил о них вспоминать. Как и о том, что с ним случилось.

Жаль, что я не умею думать с Молчуном, как Лысый. Моих способностей на это не хватает. Поэтому я сажусь на щербатый бетонный пол рядом с каталкой, закатываю рукав свитера и ввожу себе пять кубиков сна внутривенно.

Свет меркнет. С головой ныряю в антрацитовую бездну.

- Ты что творишь, лишенец?! – какой у Молчуна, оказывается, смешной голос.

- Спокойствие, только спокойствие, - мысли ворочаются медленно, вязнут в патоке бездны. – Мне нужна твоя помощь. Найди Фантика.

- Ты что,.. Ты… - от волнения его голос срывается. - Не мог Лысого попросить, что ли?

- Не мог.

Он делает паузу, успокаивается.

- Ты же знаешь, он скользкий тип. То там, то здесь. Я, конечно, попробую, но… Чёрт, поверить не могу! Идиот!

Темнота вокруг продолжает ругаться голосом Молчуна. Но я уже чувствую, как он начинает работать. Играет на струнах невидимого мироздания.

Здесь нет расстояний. Но моему проводнику нужно время. Я вижу, как высоко над головой проплывает царство снов. Скрученные спиралями города, искажённые лица людей, щекочущие прикосновения чувств.

Мы заплыли гораздо глубже. На дне этого омута – окончательная и бесповоротная смерть.

Наконец я вижу нашу цель.

Здесь у Фантома вместо лица маска древнегреческого трагика. Из разрезов глаз льётся мутно-серый, как фальшивое серебро, свет.

- Нам нужно поговорить.

- Она приходила к тебе, не так ли? Чёртова ведьма. Кстати, ты понял, что это она стащила три ампулы из твоей упаковки? На все четыре, наверное, силёнок не хватило. Интересно, кому они пригодятся по эту сторону?

- Ты должен объяснить мне, что собираешься делать, - игнорирую я его замечание. - И почему ничего нам не рассказал.

- Я? – он смеётся фальцетом самоубийцы. – Я уже не собираюсь, Александр. Моя партия сыграна. А про «не рассказал» - это и вовсе гнусная клевета. В рассказе и была вся соль. В передаче идеи.

Я уже не слушаю. Я кричу Молчуну: «Лысый! Быстрее!»

Лысый стоит на вершине громадной Идеи. Она сверкает алмазными гранями гения, давит монументальностью – которая выглядит как сложнейший часовой механизм размером с дом. Заклёпки смысла усеивают поверхности стальных парадигм. А где-то в центре, в сердце титанического двигателя, горит лукавый огонёк безумия.

Впервые в жизни я вижу Лысого по-настоящему удивлённым.

- Что это? – кричу я ему.

- Хотел потом показать, когда будет готово, - отозвался мой лучший друг. – Надо слегка доработать. Ты что-то в неурочный час…

Тут до него доходит.

- Что с тобой? Молчун? Ты здесь? Это не смешно!

Мне уже не нужен его ответ. Я сознаю.

Это Идея из бездны хаоса. Неповторимая в своём безумии. Одноразовая идея, способная перевернуть мир.

Из каких глубин всеобщего подсознания ты достал её, Фантик?

Мне становится по-настоящему страшно.

- Этого нельзя делать! – кричу я Лысому.

- Почему? Ты не понимаешь – это ведь наша победа! Настоящая, полная победа! Одна на всех, мать твою!

- Ты откатишь всё! Все изменения, совершённые снами! Весь мир! Изменишь историю на тысячелетия назад! Тебя не будет! Нас всех!

Он далеко, но даже отсюда я вижу его глаза. В них только Надя.

- Ты не можешь этого знать!

Я чувствую рядом Молчуна. Чувствую его растерянность. Он, пожалуй, немного маловат для этой Идеи.

Обычно я гораздо слабее Лысого. Но не сегодня. В это утро, когда реальность бредит перед долгим зимним сном, мы на равных.

Огненные ленты сомнений чертят пространство между нами. Я наношу удар в сердце Идеи – и тут же получаю чувствительный удар фрактальным молотом апатии. Мы сражаемся разящими клинками понятий, наперегонки сочиняем сценарии собственной победы.

В бой идут наши воспоминания. Дождливым летом мы болтаем ни о чём на рыбалке. Не клюет. В середине позапрошлого октября мы пьём пиво на скамейке с каким-то странным подростком-дегенератом. Он сипло смеётся, во рту не хватает зубов. Лысый знакомит меня с Надей. Всем троим уже тогда почему-то неловко.

Для описания этой битвы не хватает слов. Это как вечность в потраченной зря секунде.

Мой бывший друг падает во все стороны сразу, окружённый вихрем обломков.

Я слишком поздно понимаю, что Лысый успел по-настоящему проникнуться Идеей. Слиться с ней.

Он уже далеко. И уходит всё дальше. Оттуда его не достать даже Молчуну.

Это та возможность, о которой я так долго мечтал. Размен. Один туда, другая обратно.

Меня тянет вверх. Я гляжу в испуганные глаза мечты.

В эти мгновения я чувствую себя богом. Творю свою любовь.

Это жуткое ощущение, поверьте.



4. Пробуждение



Снова октябрь. Временная петля диаметром в три года.

Склонив голову на бок, я стою над свежей могилой. Дождь накрывает мир своей особенной шумной тишиной. Наверное, это хорошее место – пусть и на окраине кладбища, я никогда не был богат. Лысому бы понравилось.

Над соседними надгробиями тлеют холодные серые огни скорби. После глубокого погружения я стал чувствовать острее.

Мой идеал не нашёл себе места в этих бесконечных октябрях. Наверное, я недостаточно хорошо её выдумал. Привычки, увлечения, любимое дело… Это были по-своему страшные годы. Она металась от любопытства к аутизму, от истерики к стоицизму.

Тяжело иметь половину души.

Я не мог всегда быть рядом. Она погибла чудовищно просто – пьяный водитель вылетел на тротуар. Лысый не умер бы так тривиально.

Нашей банды больше нет.

Молчун вышел из комы. Выныривая, я утащил его с собой. Он оказался хорошим мужиком. Без всяких способностей к войне со снами. Раз в полгода звонит, хотя у него уже появилась семья.

Фантик всё так же бродит где-то между сном и явью. Акула в мутных водах пробуждения, беспощадный страж границы. Он действительно не предавал нас. Это сделал я.

Наверняка где-то есть и другие. Колёса истории перемелют всех.

Отвожу взгляд. Замечаю, как один из пепельных огней, совсем слабый, окончательно гаснет. Кого-то забыли. Навсегда.

Мне очень хочется сойти с ума. Но что-то, связанное с моей мёртвой мечтой, держит меня на краю.

У неё всё-таки случился кусочек настоящей жизни. Она так этого хотела. И пусть я не уверен, что всё это было добром.

Я больше не гонюсь за сновидениями.

Октябрь 2012 г.

Вернулся из Киева

Что сказать?
Вряд ли буду оригинален.
Киев значительно меньше и беднее Москвы и Питера. Там спокойнее и как-то просторнее, что ли. Значительно менее остро стоит проблема мигрантов. Сервис не понравился: в гостиницах ("Турист", "Украина") персонал не убирает комнаты в отсутствие постояльцев (с таким не сталкивался даже в двухзвёздочной гостинице во Пскове), стоят плохие стеклопакеты - при порывах ветра чёткое ощущение, что кто-то пытается выбить стекло. Плюс полное отсутствие звукоизоляции и наземная станция метро под окнами. В метро до сих пор используются жетоны. По-русски понимают все - но многие принципиально отвечают только на украинском - даже зная, что собеседник из Москвы. В то же время агрессии со стороны местного населения не ощутил. Что касается достопримечательностей, то есть красивые места, но для города с историей в полторы тысячи лет их, на мой взгляд, маловато.
Понравился ли мне город? Не знаю. Не сложилось чёткого мнения.