February 9th, 2008

Керальдо. Месть времени. Глава 2, ч.2

Открыв глаза, я испугался, что сейчас рухну вниз вместе с кроватью, на которой я лежал. Подо мной в воздухе бродил какой-то лысый человек в белом халате. С всех сторон звучала странная тягучая музыка с блеющим женским вокалом. Чтобы проверить возникшую гипотезу о том, что я умер и нахожусь в загробном мире, я закрыл глаза и ущипнул себя за руку. Боль я почувствовал, но, когда мои веки вновь поднялись, лысый все еще висел в пустоте. Где-то далеко внизу я увидел странный, словно подернутый легкой дымкой барельеф, изображавший скрюченного обнаженного мужчину, закрывавшего лицо ладонями. Над его головой кружили три мелких крылатых демона.
Я постарался не зацикливаться на лысом и поглядел по сторонам. Все-таки здесь были и стены, и панельные перекрытия. Но заметить их можно было только с большим трудом – все они были почти полностью прозрачными. Потрясающий эффект от этого архитектурного решения усиливали внешние стены здания – все они были зеркальными, и отражения в них уходили в бесконечность. Вообще я не страдаю агорафобией, но сейчас мне как-то сразу стало неуютно. Вокруг меня ходили, стояли и сидели люди, некоторые в таких же халатах, как и лысый, некоторые в салатового цвета пижамах. Сосчитать их количество хотя бы приблизительно не представлялось возможным из-за отражений. Помимо людей кое-где стояли кровати, похожие на мою как две капли воды, тумбочки и экраны интеркомов. На потолке сияло все то же нарисованное солнце, что я увидел на куполе тюрьмы. Значит, я внутри. Меня оглушили тазером и доставили в… камеру? Помилуйте, а какая это, к черту, тюрьма? Где охранники? Ни у кого из парящих вокруг меня людей не было и намека на оружие. Скорее это какая-то больница. Я что, носитель какого-то смертельного вируса? Да нет, конечно. При задержании полицейские были без респираторов и касались меня без особых церемоний. Так, что там говорил водитель грузовика? Когда на тебя смотрит Повелитель… Секта безумных убийц? Я – в психушке? Пожалуй, самое логичное объяснение. Вот только от пребывания в таком месте скорее совсем тронешься умом, чем вылечишься.
Я сел на кровати и еще раз украдкой посмотрел на лысого. Тот заметил движение сверху, поднял голову, улыбнулся и помахал мне рукой. Я встал, зачем-то придерживаясь за спинку кровати. Попробовал пройтись и определить примерное местоположение стен моей палаты. Она оказалась небольшой – где-то пять на пять метров. Помимо кровати здесь была только низкая серо-голубая пластмассовая тумбочка. Дверь в коридор, которую я обнаружил в основном благодаря не совсем прозрачной ручке, была заперта.
Я порылся в тумбочке. Она была девственно пуста и нагло поблескивала новеньким серым пластиком.
Снова взгромоздившись на кровать, я решил привести мысли в порядок.
Действовать можно тремя способами. Первый – бежать отсюда. В здании работали мощные блокаторы магии, возможно, их роль выполняли пресловутые «светильники» на фасаде. Оружия у меня нет, но и у персонала его что-то тоже не наблюдается. В целом, возможность побега представлялась весьма призрачной. Ориентироваться в невидимых коридорах было наверняка проблематично. Это во-первых. Во-вторых, здесь даже не требовалось систем наблюдения, которые, по крайней мере можно отключить – я был все время на виду. В-третьих, по периметру ограждения вокруг психушки охранники все же имелись. В-четвертых, куда я пойду в абсолютно незнакомом городе без денег, документов и цивильной одежды. Достать все это можно, но делать это, скорее всего, придется в авральном режиме, то есть в процессе собственно побега – здесь некуда прятать все это добро. Вердикт: вариант с побегом пока отложим. Это действительно крайняя мера.
Вариант номер два – узнать, что за заболевание подозревают у меня, и постараться показаться здоровым, даже если это заболевание – просто излишек интеллекта. Конечно, придется помучиться, проходя всякие тесты, и этот путь освобождения явно не будет быстрым.
Последний вариант – наоборот, постоянно (в пределах разумного, конечно) впадать в буйство, кривляться понатуральнее, кусать врачей за руки и так далее. И прожить остаток жизни здесь. Тут должны неплохо кормить, да и с весьма неординарными людьми можно пообщаться… Тьфу! Нет, не хочу я тут жить. Гадость какая-то лезет в голову. Течение судьбы занесло меня в гнилое комариное болото. Значит, придется самому вылезать из трясины, срывая руки об острые листья камыша. Нельзя больше надеяться на течение…
Сейчас надо бы пообщаться с врачом и установить мой диагноз.
Я попробовал кричать, обращаясь к разным людям в белых халатах, я долбил кулаками в невидимые стены, пол и потолок, пинал ногой ни в чем не повинную дверь, но окружающие совершенно не обращали на меня внимания. В конце концов я сдался и улегся на койку. Ждать посетителей пришлось около получаса.
Врачи пришли ко мне втроем. В их принадлежности к медицинскому цеху у меня не осталось никаких сомнений – на белых халатах я разглядел маленькие красные символы Прощения – сердца-в-ладонях. Возглавлявший делегацию мальчик десяти лет с громадными черными глазами протянул мне свою тощую ручку для рукопожатия. С ним были высокого роста плохо выбритый мужчина с грубым лицом, на котором выделялся большой горбатый нос, и рыжеволосая девочка-подросток, каким-то непостижимым образом уже успевшая в свои лет пятнадцать превратиться в противную хамоватую тетку из тех, что обычно работают в регистратурах. Эта уже не была вахтершей – она эволюционировала в законченного бюрократа.
Хотя мне очень хотелось нахамить видерзейдовским эскулапам, я сдержался и молча пожал руку мальчика.
- Хейг, - сказал он петушиным голоском, - Как вы себя чувствуете?
Спутники мальчишки хранили гробовое молчание.
- Чувствую себя нормально, - пристально глядя в глаза врача, ответил я. – Однако испытываю некоторый… информационный голод.
Черноглазый улыбнулся.
- В вашем положении это вполне естественно… - Вы позволите?
Не дожидаясь ответа, он уселся на невидимый стул. Я вытаращился на него. Когда я весьма тщательно обшаривал комнату, стульев тут точно не было. Что ж, похоже, неведомые учителя научили мальчонку не только лечить людей, но и ставить их на место. Примеру главного последовали и верзила с неприятной девушкой.
- Итак, - начал труженик медицины, - меня зовут доктор Глео Ким. Это – мои коллеги – доктор Карда Кудрис, - он показал на девушку, - и лаборант Тиль Цервайсс.
- Очень приятно, - пробормотал я. – Полагаю, мое имя вам прекрасно известно.
- Конечно, господин Торн Энк.
Однако! Я заново придумал собственное имя.
- Я должен прояснить вам ситуацию, уважаемые господа. Не далее как вчера я побывал на Острове Забвения и помню крайне мало о своей прошлой жизни. Поэтому не совсем понимаю, чем я обязан встрече с вами.
- Забвение проходили многие наши пациенты, - заметил басом Цервайсс.
- Что вы знаете о Периодической Тьме? – в лоб спросила Кудрис. Таких женщин – как и мужчин, впрочем, - я подсознательно именую исключительно по фамилии.
- Ничего, - сказал я.
- Так мы и предполагали, - кивнул Цервайсс. За ним это движение повторили бесчисленные отражения в настенных зеркалах.
- Торн, вы подверглись воздействию чрезвычайно опасного природного явления, которое случается раз в десять лет и уносит сотни тысяч, а то и миллионы человеческих жизней, - вновь вступил в диалог Ким. – Это явление носит название Периодическая Тьма.
- Я абсолютно здоров и в медицинской помощи не нуждаюсь, - сказал я.
- Безусловно, вы здоровы, - для полного соответствия образу Киму отчаянно не хватало еще лет двадцати и трубки в зубах. – Однако у нас есть все основания полагать, что вы представляете угрозу для общества.
- Что это за основания?
- Лаборант Цервайсс расскажет вам о Периодической Тьме, - Ким посмотрел на верзилу, и тот заговорил:
- Есть множество дрянной беллетристики, которая повествует об абстрактных или реальных силах зла, хаоса и разрушения, о Черных Замках и Темных Властелинах, у которых можно выделить две основные цели: захватить мир или уничтожить его. Идеология этих сил крайне примитивна: разрушение ради разрушения, издевательство над людьми из садисткого удовольствия и так далее и тому подобное. К сожалению, вот уже больше ста лет прошло с тех пор, как этот бред превратился в реальность. Раз в десять лет во всем Керальдо происходит массовое умопомешательство. Некоторые люди внезапно начинают крушить и убивать направо и налево, используя для этого любые подручные средства. Через некоторое время, если сумасшедших не истребляют или не изолируют, они собираются вместе и провозглашают крестовый поход во имя своего Повелителя. И вот тогда начинается жуткая кровавая бойня.
- Понятно, - перебил я. – Это простенькая проверка. Я в это не верю. Я не псих.
- К огромному сожалению, - лицо Цервайсса оставалось каменным, - Периодическая Тьма – это жестокая реальность. А вы - вы были не жертвой Тьмы. Вы были ее солдатом. Вы убивали, причем с особой жестокостью, - спокойно закончил он. – Никто не знает, сколько крови на ваших руках, Торн Энк. Вас нельзя привлечь к суду – в момент совершения преступлений вы были абсолютно невменяемы…
- Секундочку! Пока мне не предъявили никаких доказательств. А где результаты экспертизы? Решение о психическом состоянии обвиняемого выносится в суде! – я порядком запаниковал. Все эти веские с виду аргументы приведены уже пост-фактум. Я уже в руках тюремщиков, пусть и носящих белые халаты. К тому же, я все-таки подозревал, что ответы у них найдутся. Пусть и бредовые, но вполне удовлетворяющие букве местного законодательства.
- Тьма оставляет на одержимых ею особые магические метки, - спокойно и терпеливо, словно маленькому ребенку, объяснила Кудрис, которая была младше меня лет на десять. По всей стране правительством установлены сканеры, которые реагируют на эти метки. Как только вы попали в зону действия одного из них, мы узнали о вашем точном местонахождении. Кстати говоря, аналогичные системы имеются и в других странах. Благодаря им мы можем своевременно обнаруживать и изолировать таких, как вы.
- Что касается результатов экспертизы, - сказал Цервайсс, - то проводилась она адептами школ Истины, Познания, Прощения и Отчаяния. Ознакамливать с ее результатами обычных судей бессмысленно.
- Эдак всю юриспруденцию можно заменить магией!
- Нет. Прошедшие Тьму – случай исключительный.
- Вы потеряли тогда родственников? – спросил я. Все вставало на места. Внутри все оборвалось – меня заполонил страх. Я не помнил, что же я делал во Тьме. Я не помнил самой Тьмы. Может, эти трое даже нагло врали мне в лицо. Вот только по всей стране, а скорее всего, и за ее пределами, есть миллионы людей, потерявших во Тьме родных и близких. По ту сторону бесконечных зеркал меня ждут миллионы Церр, которым достаточно лишь узнать, что я служил Тьме. Им будет все равно, правда это или нет. Жажда мести найдет выход.
- Это к делу не относится, - сухо отрезал Цервайсс.
- Я буду отбывать здесь пожизненное заключение? – мой голос предательски дрогнул. Я ужасно стыдился своего страха и отчаяния, но ничего не мог поделать. Опять… Хотелось попросить у них прощения, неважно, виновен ли я. Но это было бы глупо.
- Мы должны удостовериться, что не произойдет рецидив и что Тьма не возьмет над вами верх снова, - вроде бы нейтральная, произнесенная ровным тоном фраза в исполнении Кудрис была наполнена ядом.
- Безусловно, мое поведение оценивать не мне, но я полностью контролирую свои поступки.
- Сейчас – да, но мы должны удостовериться в том, что так будет всегда.
- Простите, - я таки сорвался, - простите меня, даже если я ничего этого не совершал, я соболезную всем скорбящим…
- Мы вас понимаем, - Ким снисходительно похлопал меня по плечу, и я едва не отшатнулся. Это походило на сочувствие несмышленого пятилетнего сына к избитой отцом-алкоголиком матери.
- Где же мы, все-таки? – выдавил я. – Надо терпеть. Надо продолжать слушать и запоминать. И не думать о том, что маразматический бред старухи Церры вдруг оказался правдой.
- Мы находимся в Центральной Психиатрической лечебнице имени Лукса, - торжественно провозгласил Ким. Он ухмылялся.
- Как я понимаю, - слова давались мне тяжело, но молчать я не имел права, - я пока еще обладаю определенными правами… Не могли бы вы мне сказать, в какой стране я жил до того, как спятил и чем там занимался? Я ничего не помню, документов у меня нет, а у вас, наверное, есть на меня досье.
- Досье крайне скудное. В основном вас нашли благодаря магическим меткам, о которых я уже говорил. Вы – бывший гражданин Утгарда. Мы посылали запрос в посольство, сейчас ваше гражданство аннулировано. Работали охранником в филиале корпорации «Унисэйл». Собственность ваша конфискована и роздана малоимущим. О семье данных у нас нет.
- Спасибо, - искренне поблагодарил я врача.
- Не стоит благодарности, - Цервайсс слегка наклонил голову, - это наша работа. Мы не столько изолируем пострадавших от Тьмы, сколько пытаемся вернуть их в нормальное общество. Раз нельзя помочь погибшим, мы поможем хотя бы вам.
- Еще раз спасибо, - сказал я. – Но вы говорили о том, что вам нужно убедиться в моей… в моем выздоровлении. Сколько вам ориентировочно потребуется для этого времени?
- Вот тут, - Ким как-то сразу поник, - я вам ничего сказать не могу. Понимаете, процесс реабилитации вполне может затянуться на годы…
Врачи напряглись. Они ждали моей реакции.
- Понятно, - протянул я уныло. Чего-то подобного я и ожидал.
- Не переживайте, Торн, - сказал Ким. – Это только в самых сложных случаях.
- Просто мы предпочитаем говорить пациентам правду, несмотря на возможные нежелательные последствия, - торопливо пояснила Кудрис. При этих ее словах Цервайсс нахмурился еще больше обычного.
- Мы постараемся побольше узнать о вашем прошлом, подыскать для вас подходящую работу. При нашей клинике есть самые разные профессиональные курсы, - Ким явно пытался перевести разговор на другую тему.
- Благодарю вас, - сказал я, - только не нужно сообщать мне то, что вы узнаете о моем прошлом. Я помню, что, принимая решение о Забвении, был вполне вменяем и сам решал, что хочу вычеркнуть из моей биографии…
- Безусловно. Мы живем в свободной стране, и уважаем право человека на душевный покой, - провозгласил Ким. – То, что вы уже услышали, было необходимым злом. К лечению мы приступим позже. Есть ли у вас еще просьбы и пожелания?
Я на минуту задумался. Есть и пить мне не хотелось, в помещении было чисто (пожалуй, даже слишком). На требование перевести меня в непрозрачное помещение врачи согласились бы вряд ли. Я поинтересовался насчет отправления естественных потребностей организма.
Ким и Кудрис одновременно ухмыльнулись. Они еще не вышли из того возраста, когда любая скабрезность вызывает смех. Тем не менее они объяснили мне, что в случае нужды мне надлежит позвать санитара (видимо, имелся ввиду тот самый лысый тип, которого я увидел здесь первым). Тот проводит меня к месту назначения, правда, рассчитывать на конфиденциальность процесса в любом случае не приходилось – это входило в программу лечения. Пациенты не должны ни на секунду оставаться в замкнутом пространстве, заявила Кудрис. Я поморщился, но возражения категорически не принимались. Бригада медиков уже собиралась уходить, но тут Ким хлопнул себя по лбу и вытащил из нагрудного кармана маленькую красочную брошюру. Протянув ее мне, он сказал:
- Вам, как иностранцу, да еще и прошедшему Забвение, должно быть интересно. Да и поучительно. Часа через три я отведу вас на процедуры. До свидания.
Он и Кудрис выскользнули из палаты мгновенно, Цервайсс на секунду задержал на мне тяжелый взгляд холодных серых глаз, но не проронил ни слова.
Я осмотрел брошюру, оставшуюся у меня в руках. На обложке красовалась большая надпись ярко-желтыми буквами – «Видерзейд: путь открыт!» Ниже были фотографии множества улыбающихся, но при этом целеустремленных детских лиц. Я перевернул страницу. На обороте была изображена карта Керальдо. Все страны и континенты закрашены непритязательной светло-зеленой краской, и только Видерзейд сиял ярким оранжевым пятном. Я мысленно проговаривал знакомые названия. Вот рогатый Западный Континент, где когда-то существовала могущественная цивилизация, практически не использовавшая магию, а сейчас остались лишь руины огромных городов, дикие звери да банды мародеров. Вот Зеркальные Острова, где жили янусы. Два их государства – Кастория и Поллуксия – находились друг с другом в состоянии перманентной, хотя и не слишком интенсивной, войны. Вот Антерс – самый южный и самый крупный континент, на территории которого я сейчас и нахожусь. Видерзейд находился на западе Антерса. На северо-западе от него, на Байгерском полуострове, располагался Гримхайм – государство креонов. Правда, жили там и люди, янусы, и вообще представители любых рас, потреблявшие наркотики. К северу от Видерзейда лежали владения корпораций и маленький острый клин полуострова Цусима, почти целиком занятого Селестиополисом – экономической столицей Керальдо. Восточная граница Видерзейда дугой вдавалась в территорию Конкордата. Та тянулась дальше вплоть до самого восточного побережья Антерса. Независимые государства сохранились там только в горах Табонор, непроходимых лесах Найтшвальда и владениях, пожалуй, самой загадочной разумной расы Керальдо – рогатых орзаев, на которых мало кто рисковал нападать из-за их подавляющего технологического и магического превосходства, компенсировавшего невысокую численность. Когда-то орзаи доминировали в мире, но те времена давно канули в Лету, и даже документальных свидетельств о них сохранились считанные единицы.
Южнее Видерзейда притулилась целая россыпь небольших государств аграрного типа, где Исток Живого не натравливал на крестьян всевозможных монстров, а те в ответ не использовали в хозяйстве ядохимикатов, тракторов и тем более робототехнику, не охотились на дикое зверье, без крайней необходимости не строили заводов и так далее. Самым крупным из таких государств, по размеру вдвое меньше Видерзейда, была Стратия. На фоне этих умиротворенных, патриархальных цитаделей процветания и благоденствия южнее раскинулся огромный бесплодный Вуркистан, зараженный всевозможными ядами, радиацией и самыми мощными проклятьями большинства школ магии. Жили здесь, как было нетрудно догадаться исходя из названия, исключительно вурки. Территорию Вуркистана покрывала пустыня, через которую пролегало несколько горных цепей. По размерам, да и по численности армии, в которой состояло все население поголовно, Вуркистан не слишком проигрывал даже Конкордату, но своим основным врагом вурки всегда считали не другие страны или корпорации, а Исток Живого.
Южную границу Конкордата и северную – Вуркистана разделяли продолговатые владения в целом ничем не примечательного государства Фион, которые на востоке упирались в высочайшую горную цепь Антерса, которая называлась Радужные Капли. Что и говорить, странное название для гор десятикилометровой высоты, но не я придумал. А за ними лежала моя родина – Утгард. Почему-то это название ничего не шевелило в душе. Просто звуки, и ничего больше.
На отделенном от Антерса широким океаном Гигунгагап северном континенте, Фелисии, царил значительно более холодный климат. Крупных государств там было всего три – феодальный Пехтан, Вольница Достойных (фактически – мировая гильдия воров, посылавшая хорошо организованные экспедиции мародеров на Западный Континент в поисках технологий и артефактов, организовывавшая экономические диверсии в более развитых странах и дававшая приют многим матерым уголовникам) и, наконец, Йотунхайм, по которому разгуливали тысячи туристов, ученых и шпионов, но никто до сих пор не смог понять ни того, кто управляет этой страной, ни того, как устроена ее экономика, ни разобраться в местных обычаях.
Оторвавшись от созерцания карты, я переключился на текст, напечатанный на следующей странице. Он гласил следующее:
«Страна новых возможностей, страна бесконечного выбора, страна, бесстрашно смотрящая вперед – так в мире называют Видерзейд. Во всех цивилизованных государствах получили признание выдающиеся достижения нашего государства во всех отраслях экономики, образования, науки и культуры. Вы тоже можете приобщиться к великому пути прогресса и процветания, которым идет Республика Видерзейд, если примете главное – нашу культуру, мораль и этику.
Сейчас, в начале нового цикла Периодической Тьмы, особенно очевидно проявляется непреложный факт – состоятельной оказалась одна-единственная модель развития общества. И это вовсе не варварство вурков или казарменная дисциплина Конкордата – это настоящая свобода, когда достойные люди не должны ждать, а могут начинать работать на благо общества в самом раннем возрасте. Мы должны дать все тем, кто способен это взять. Один из лозунгов современного Видерзейда – ешь жизнь большой ложкой!» – эта фраза была выделена курсивом. – «Мы не потакаем усталости, слабости и болезням. Обреченным не поможет наша жалость, недостойных не спасет их вера. Верить можно только в себя. Тот, кто не верит в себя, не достоин сочувствия. Человек, янус, креон, бату, вурк или орзай – сам кузнец своего счастья. Надо только вручить ему молот.
Дорога к пониманию нашей философии длинна и терниста. Но ее стоит пройти, если в один прекрасный день вы не хотите оказаться последним представителем вымирающего вида людей, что держатся за устаревшие устои».
Я отстранил листок глянцевой бумаги от лица. Всю жизнь терпеть не мог людей, слишком сильно уверенных в своей правоте. Можно стоять за какую-то идею горой, но никогда нельзя считать свою позицию той самой, одной-единственной, которой должны придерживаться все. Потому что мы, разумные существа, слишком разные. И пути у нас разные. Если же следовать логике авторов статьи, то прав скорее Конкордат. Когда его армии войдут в Видерзейд, о прогрессе и свободе никто и не вспомнит. Хотя и свободу нельзя навязывать. Далеко не всем и не всегда она нужна. Поэтому помимо школы Свободы есть еще десять других. Да и чем принципиально угроза оказаться «вымирающим видом» отличается от угрозы уничтожения? Вас попросят подвинуться, чтобы не мешать людям, которым в общем-то все равно. Вам не дадут жить так, как вы хотите, потому что вы просто-напросто занимаете место, которое мог бы занять кто-нибудь другой, более угодный соседям. Нет уж, к черту таких благодетелей!
Тем не менее, подумав, я продолжил чтение. Бывает так, что настолько не согласен с автором книги, что хочется его найти и прибить, но при этом прочитываешь книгу целиком. Тем более до начала процедур делать мне было категорически нечего.
«Оппоненты нашего курса утверждают, что мы не проявляем должного уважения по отношению к ним и к их традициям…»
А вот это верно!
«Но пусть эти люди (или представители других разумных рас) задумаются над тем, уважают ли они наш курс? Способны ли они принять тот факт, что в мире существуют молодые таланты, которым у нас предоставлены все условия? Могут ли они серьезно говорить с детьми? Найдут ли в себе силы переступить через вековые стереотипы и подчиниться закону, установленному пятнадцатилетним человеком?
Многие этого не сделают. Зачастую просто потому, что так не принято. Но человечество в целом выжило только благодаря своей способности меняться. Мы смогли быть сильными и ловкими дураками в первобытную эру. Мы смогли быть хорошими, покорными рабами орзаев в эпоху их господства. Мы смогли развивать промышленное производство, отбиваясь от полчищ монстров, насылаемых на нас Истоком Живого. Мы смогли примириться с ним и поделить наш такой маленький мир. Теперь мы должны суметь стать свободными от груза прошлого!»
Замечательный тезис. Сами только что привели исторические примеры.
«Все мировое зло совершают люди старше пятнадцати лет. Они развязывают войны, они совершают преступления, они приносят сограждан, братьев и возлюбленных в жертву абстрактным идеям. Дети невинны по своей природе. Надо только оградить их от дурного влияния старого мира.»
Пошла откровенная бредятина. Валить все на других – это всегда пожалуйста. Самый глупый вечный вопрос человечества «Кто виноват?». В порядке возрастания интеллекта вопрошающего за ним следуют вопросы «Что делать?» и «Что дальше?» Когда-то цивилизация Западного континента посчитала повинными во всех бедах мужчин. Кажется, это называлось феминизмом. Не знаю, что привело к гибели западников, но, может быть, это был именно феминизм. Виноваты всегда те, кто не побоялся и оказался в состоянии взять на себя ответственность.
«Юность дарила нам только непризнанных гениев. Старость – только маразматиков, управляющих миллионами судеб. Сколько романов смог бы еще написать Зибенайд, если бы ему дали еще двадцать лет жизни? Сколько душевных болезней излечил бы Лукс? Сколько… Список можно продолжать до бесконечности. Мы даем им, нашим новым Зибенайдам и Луксам, новый шанс. Шанс отдать другим все, что они могут – и одновременно столько же получить взамен от общества! Это только шанс. Люди могут не принять его, и это – их выбор. Видерзейд отрекся от смутного времени политических репрессий. Наша победа не будет замешана на крови. Она придет сама собой. Через поколение.»
Вившийся змейкой – слева направо, потом справа налево – текст меня все-таки достал. Я кинул брошюру на тумбочку, не рассчитал отскок, и красочный буклет шлепнулся на невидимый пол. Поднимать его я не стал. Поразмыслив, я решил, что назойливость местных в навязывании своей идеологии можно объяснить только необычайным страхом передо мной. Мог ли я во время своего безумия получить какие-либо новые способности? Заманчиво. Хотя больше меня беспокоило другое – почему я забыл много несвязанного напрямую с Тьмой? Может, Забвение выключило еще и ассоциативные ряды, которые могли привести к возвращению воспоминаний? Потом надо будет спросить Кима или Цервайсса. А пока… Ночью мне не дали досмотреть мое беспамятство. Мою Тьму.

Керальдо. Месть времени. Глава 3, ч.1

3

Меня разбудила Кудрис. Я очень хотел бы, чтобы она ограничивалась при общении со мной только жестами, но ее отвратительный голос снова зазвучал в моих ушах:
- Доктор Ким сейчас проведет с вами индивидуальную беседу. Затем вместе с другими пациентами вы пройдете ежедневное сканирование меток Тьмы.
Я кивнул. Карда повела меня по несуществующим коридорам. Меня посетила очередная бредовая мысль: что если прозрачных перегородок на самом деле нет и я левитирую над далеким полом только потому, что сам в них верю. Я попробовал не верить, не думая о последствиях. Не помогло.
Не знаю, где меня встретил Ким – в маленьком кабинете, в огромном зале или вообще в коридоре. Он сидел в небольшом – под его рост – красном кожаном кресле. Такое же стояло напротив него. Приглашение садиться в исполнении мальчишки выглядело несколько комично, но я попытался абстрагироваться от его возраста.
- В прошлый раз вам не дали возможность выбирать, господин Торн. Но я не хочу, чтобы вы составили о нашей стране – да и обо мне лично – превратное представление. Так что начнем с простого вопроса – с кем бы вы хотели разговаривать как со специалистом? Со мной или с человеком… вашего возраста – например, с лаборантом Цервайссом?
- Я не сомневаюсь в вашем профессиональном уровне, - соврал я. Он мог говорить как настоящий психолог с сорокалетней практикой, а я, естественно, давно устарел, но… «Но» оставалось всегда.
- Поймите меня правильно – это не проверка на лояльность. – Ким не был обычным подростком. В его возрасте у людей не бывает такого ровного, лишенного всяческих чувств голоса. Даже когда они хотят его изобразить. - Если хотите, я уйду и пошлю за заменой.
- Не стоит. – я смущенно изогнул брови.
- Рад, что мне предоставлен шанс. Однако вы нам не доверяете.
- Как бы то ни было, воспитание и жизненный опыт не переосмыслить за один день, - не стал лукавить я. Не стоило пытаться сразу одурачить его. Врачи по своей природе, как правило, люди упрямые. Пусть пока он будет прав. Попробовать можно минимум через месяц…
- Безусловно. Итак, начнем. Что вы помните о Тьме?
- Ничего.
- Как вы чувствуете себя по прошествии дня здесь?
- Не слишком уютно, буду с вами откровенным. Я считаю, что постоянная слежка за человеком вызывает у него паранойю.
- Вам хочется оказаться одному в закрытой от света темной комнате?
- Да, я хотел бы наконец-то поспать в нормальных условиях.
- Жаль, но пока это невозможно. Испытываете ли вы по отношению к персоналу клиники или другим пациентам раздражение или отвращение?
- В целом нет.
- А в частности?
- Любой человек имеет право на антипатию. По-моему, это вполне естественно.
- Я не оспариваю это утверждение. И все-таки?..
- Мне неприятно общаться с доктором Кудрис.
Я ждал вполне естественного вопроса: «Почему?», но он так и не последовал. Более того, вопросы вообще закончились. Ким встал и попросил меня следовать за ним. Мы начали спускаться вниз. Со стороны, наверное, это выглядело как движение рыбьего корма в аквариуме или пылинок в ярко освещенной комнате. Помимо врачей в белых халатах, психов в зеленых пижамах и немногочисленной мебели вокруг нас появились еще и самые разнообразные аппараты, по виду с одинаковым успехом могущие служить для лечения и для пыток.
В этом здании при взгляде вниз мне обычно становилось не по себе, и я предпочитал не опускать глаза к барельефу. Но один раз я все же посмотрел на него и увидел целую толпу людей. В основном они были в зеленом, но несколько в белом тоже присутствовали.
- Мы идем на групповое сканирование, - пояснил на ходу Ким.
- Понятно.
- Не бойтесь, эта процедура абсолютно безопасна и безболезненна…
Я чуть не ляпнул: «Что я, маленький?», но вовремя прикусил язык.
В конце концов мы добрались до первого этажа. Не могу передать словами, как я был рад почувствовать под ногами настоящий пол. Из-за этого я не сразу обратил внимание на людей вокруг меня.
По всей видимости, первый этаж представлял из себя один огромный зал. Сейчас в нем собралась большая часть пациентов клиники. На головы многих из них были одеты серые шары из похожего на резину материала без прорезей для глаз или хотя бы дыхательных отверстий. Из верхней части каждого такого шара торчал провод, идущий к внушительных размеров агрегату, установленному в углу, неподалеку от того места, куда мы спустились. Больше всего агрегат напоминал пучок магнитов в термоядерном реакторе.
Оглядевшись, я заметил Цервайсса, Кудрис и давешнего лысого санитара. Все они занимались тем, что помогали вновь прибывшим больным напялить на голову серые шары и сгоняли остальных в некое подобие шеренги. Я вопросительно посмотрел на Кима. Он снял с полки один из шаров и протянул его мне:
- Это сканер. Надевайте на голову.
Я с сомнением осмотрел шар.
- Как? Тут нет полости для головы.
- Просто натягивайте. Не бойтесь.
Бросив прощальный скептический взгляд на ребенка-врача, я прижал теплую ровную поверхность сканера к лицу. Стенки его медленно потекли, обволакивая кожу. Я попытался отодрать серую массу, но она приросла ко мне намертво. Гель залепил мне глаза, уши, нос и рот. Я задержал дыхание, но этой меры хватило всего на полторы минуты. Отчаянно пытаясь стянуть проклятый шар с головы, я вдохнул. У меня это получилось. Тогда я открыл глаза. На них ничто не давило. Ресницы и губы ничего не чувствовали. Передо мной просто стлалась густая серая пелена.
Я слышал голоса вокруг, словно отдаленный хор колоколов. Понять из этих разговоров мне удалось мало что. Так что я решил расслабиться и подождать, пока врачи сделают свою работу, пусть мне и трудно считать ее приятной.
Через несколько минут серый цвет, охватывавший все поле зрения, резко посветлел. Я решил, что это связано с тем, что сейчас сканер с меня снимут, но этого не произошло. Более того, фон опять стал темным, а мое тело пронзила жуткая, нечеловеческая боль. Словно по позвоночному столбу прошел ток от всего электрооборудования завода средней величины. Руки и ноги свело судорогой, к горлу подступил комок. Почему я остался в сознании, до сих пор выше моего понимания. Хороша «безболезненная процедура»! Пожалуй, склонность ко лжи заложена во всех врачах без исключения.
Что-то глухо загрохотало, и по прошествии секунды я понял, что это мое тело рухнуло на пол. В тот же миг исчезла явно наведенная магически возможность дышать в сплошном слое серого геля, а сканер медленно начал сползать с лица. Мне показалось, что я почувствовал брезгливость этого неодушевленного предмета, будто человека, который был вынужден несколько минут держать во рту червя или гжяхла. Свет залил все вокруг цветными кругами. Я сделал попытку подняться, но пока удалось только встать на колени. Никто явно не собирался помогать мне. Обретя наконец зрение и слух, я осознал, почему.
Вокруг валялись по земле, стояли на коленях, беспорядочно метались врачи. Почти все закрывали лица руками и визжали жуткими голосами. Кто постарше, крыли все и вся отборным матом. Кто помладше, просто рыдали. Пациенты ошеломленно приходили в себя, в недоумении оглядываясь по сторонам. Многочисленные провода, завершавшиеся серыми шарами, безвольно лежали на барельефе одержимого демонами мужчины подобно щупальцам мертвого кальмара.
Рядом со мной стоял Цервайсс. Он ухмылялся во весь рот, и на его лице такая гримаса смотрелась страшновато. В одной руке он держал одноразовые оптические фильтры, а в другой догорала лампа-вспышка. На ее конусовидный корпус уже можно было смотреть. Я на миг представил себе, как ее жгучий свет проходит сквозь прозрачные стены и перекрытия, отражается в зеркалах наружных стен и ослепляет всех в здании. Заметив, что я очнулся, он, не говоря ни слова, схватил меня за руку и поволок куда-то. Я был слишком слаб после болевого шока, но каким-то чудом сумел отдернуть руку.
- Что за …?! – гаркнул я. – Что все это значит, … ?!
- Ты хочешь на волю? – крикнул в ответ лаборант. – Тогда пошли со мной! Быстро!
- Почему я должен тебе верить?
- А почему ты должен верить вот этим? – Цервайсс с видимым удовольствием пнул корчившегося на полу Кима. Он собирался нанести и второй удар, но я почему-то не мог смотреть на то, как здоровый мужик избивает абсолютно беспомощного подростка. Пусть последний и возомнил о себе слишком многое.
Я заслонил Кима и встретился со свинцовым взглядом Цервайсса.
- Оставь его, - я старался говорить жестко и отрывисто, в излюбленном стиле людей из органов.
- Этот сопляк занял мое место, - прорычал Тиль. – Я руководил этим заведением десять лет назад!
- То, что ты сделал, не лучший способ вернуть свое кресло, - заметил я.
- Ты же видишь, что они сделали со страной!
- Не «они», а вы. Вы молчали.
- Не смей обвинять меня! Если ты пойдешь со мной, то поймешь… Времени нет! Твое пребывание здесь теперь наверняка продлится до конца жизни – ты будешь в числе подозреваемых.
- Какой смысл мне ослеплять персонал больницы и при этом не пытаться убежать?
- Никакого. В действиях одержимого Тьмой как раз отсутствует логика.
- Нас найдут по моей метке!
- Ее больше нет. Я стер ее вместо того, чтобы сканировать.
Цервайсс больше не предпринимал попыток избить Кима. Может, первый удар нанес только для того, чтобы убедить меня идти с ним?
В одном лаборант был прав. Времени на раздумья было критически мало.

К живым дверям лично я отношусь с определенной долей предубеждения. Казалось бы, давно пора привыкнуть. Живые двери значительно дешевле в производстве, чем металлические или пластиковые со сложными электронными замками, так как размножаются делением с поистине дьявольской скоростью. Да и программировать нервную систему двери почти также просто, как и обычный цифровой замок. Но как только я вспоминаю, что сжимающего усилия закрывающей проход мембраны более чем достаточно, чтобы перемолоть мне все кости, становится как-то грустно и проходить через короткий тоннель с покрытыми серо-синей (хотя сейчас появились самые разные дизайнерские решения, вплоть до фигурной росписи) слизью совсем не хочется.
Мои страхи воплотились, правда, довольно оригинальным образом. У живых дверей, конечно, нет полноценного мозга, но на внешние раздражители они реагируют. Когда один из врачей в большом зале сумел-таки на ощупь добраться до тревожной кнопки, и лечебницу огласил протяжный вой сирены, дверь испугалась и оказалась заблокированной намертво. Видимо, при ее программировании была допущена какая-то ошибка, но сейчас нас с Цервайссом мало волновали подробности.
Пропуск Цервайсса отказывался работать, а я отчаянно озирался вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого. Как назло, ведущий к служебному выходу из лечебницы проход был совершенно пуст. Я оглядел еще нескольких пациентов, которых также, как и меня, пытался вытащить из лечебницы мятежный врач. Моя компания выглядела довольно странно (если забыть о том, где мы все находились). Темноволосая девушка, руки которой периодически дергались и сгибались в произвольном направлении без видимых причин, постоянно что-то кричавший полный мужчина, лишенный тени, зато отражавшийся на любой поверхности, пожилая женщина, вроде бы вполне нормальная, если не считать того, что ее глаза были лишены привычного деления на белок, радужную оболочку и зрачок, а вместо этого ярко светились ровным синим светом… Я боязливо осмотрел и ощупал свое тело, пытаясь удостовериться в том, что хоть со мной все в порядке.
Как же я влип…
Зеркальные стены лечебницы, уводившие в бесконечность, задрожали. В десятках мест по поверхности стен пошла рябь, из которой вываливались вооруженные люди. Вероятно, в стенах было множество живых дверей, чья кожа была зеркальной.
На охранниках блестела массивная белая броня с сердцем-в-ладонях на грудных пластинах. Головы бойцов прикрывали шлемы с горизонтальной красной полосой и заостренной затылочной частью. К ней тянулись провода от скрывавших лица портативных универсальных медицинских анализаторов, похожих на пучки глаз паука. Эти приборы, как я узнал позже, позволяли оперативно оценить состояние обездвиженного пациента. Наши преследователи были вооружены шоковыми дубинками, электросетями, помповыми ружьями с транквилизаторами и парализующими гранатами.
Цервайсс догадался, наконец, вколоть двери прихваченный по пути в хранилище для возможного бескровного противодействия охране барбитурат, и подрагивающая мембрана раскрылась. Правда, не до конца – образовалось отверстие примерно в метр диаметром. Доктор стал торопливо заталкивать в эту дыру упиравшихся пациентов, а я снова оглянулся.
В коридор влетели трое в белой броне. Я собрался было драться, но заметил в руке одного из них парализующую гранату и поспешил ретироваться через дверь. Рука задела мембрану, и мне показалось, что я прыгаю в слюнявую пасть какого-то хищника. Как только я вывалился с другой стороны двери, она с чавканьем захлопнулась, отрезая моих преследователей. Я живо представил себе то, что могло бы случиться со мной, задержись я секундой дольше, и высказал Цервайссу все, что о нем думал.
Врач только нетерпеливо отмахнулся рукой. По ту сторону двери негромко хлопнула граната. Мы побежали прямо по коридору, а затем налево, к заветному выходу. Там нас уже ждали.
Последний проход был коротким, и охрана не решилась использовать гранаты. Позже Цервайсс говорил, что это предусматривалось его планом, но лично я ему не верю. Испугавшуюся дверь он ведь не предусмотрел… Да и тот факт, что охранников оказалось в полтора раза больше, чем положено по штату, тоже.
Я не стал долго размышлять. Ставки сделаны, и мосты сожжены. Мой кулак бодро въехал в челюсть первому охраннику, на второго налетел Цервайсс, а третий сцепился с кучкой психов. В паре миллиметров от моей шеи просвистела стальная игла дротика с транквилизатором, и я пригнулся, бросаясь лбом в живот своему противнику. Не выдержав удара всей моей массы, человек в сверкающих доспехах завалился на спину. Превозмогая боль от удара о броню, я, стоя на коленях, схватил вылетевшую из рук охранника шоковую дубинку и что было мочи саданул ей по почкам оппонента Цервайсса. Тот охнул и согнулся пополам, но моментально, слишком быстро для обычного человека, выпрямился и пнул меня ногой в живот. Я грохнулся на спину, а пустые паучьи глаза нависли надо мной и разглядывали долгую секунду, пока охранник размахивался шоковой дубинкой над моей головой. Удар я заблокировал своей дубинкой - в последний момент, у самого лица. Послышалось электрическое шипение, издаваемое скрещенным оружием. Я мотнулся влево, уступая противнику и одновременно начиная вращать туловище, чтобы нанести удар ногой по спине. Охранник разгадал мои намерения и кувыркнулся вперед, уходя от удара, потому что отскочить назад уже не успевал. Я отпрыгнул и встал в боевую стойку. То же сделал и мой противник. Перед глазами у меня поплыли разноцветные круги, боль разрывала изнутри пострадавший от ноги паукоглазого живот. Дубинки снова скрестились, теперь в районе пояса. Старик в белой броне попытался схватить меня второй рукой, но я ждал этого, нырнул под руку и коротко врезал ему по ребрам. Это не возымело особого эффекта, кроме того, что мою руку свело от боли – броню делали на совесть. Охранник выхватил из-за пояса шприц с транквилизатором, собираясь закончить схватку в свою пользу. Но он опоздал.
Я ткнул его дубинкой в плечо и попал. Человек в белом застонал и осел на пол. Цервайссу пришлось тяжелее – его противник по меньшей мере единожды огрел его дубинкой, и мне было непонятно, как странный глыбообразный доктор еще удерживается на ногах. Тиля шатало, взгляд его затуманился, но его массивные кулачищи с завидным постоянством находили уязвимые места в белой броне. Впрочем, я решил не испытывать судьбу и наотмашь двинул противостоявшего врачу охранника по затылку.
Мы одновременно посмотрели на третьего, последнего стражника. Психи не оказали ему должного сопротивления, предпочтя позорно отступить – кто молча, кто с диким визгом. Посчитав нас с Цервайссом самыми опасными в группе беглецов, охранник вернулся к нам. И сейчас наводил на нас ружье, заряженное электросетью.
Нам было не успеть. Он стоял слишком далеко. В узком коридоре нечего было и думать увернуться от электросети. Глупый и бесславный конец.
А я ведь так и не узнал, зачем Цервайссу понадобилось устраивать этот побег…
Вдруг охранник захрипел, из раскрывшегося в немом вопле рта потекли хлопья белой пены, быстро окрасившиеся кровью.
Тело грузно шлепнулось на чисто вымытый блестящий пол, пару раз дернулось и затихло.
- Ресурс… - пробормотал Цервайсс разбитыми, опухшими губами.
- Что? – не понял я.
- Они используют стариков до конца. До последней… секунды… Стимуляторы сжигают их изнутри… Его время… Кончилось.

Резкая вонь дешевых лекарств выветрилась из коридоров Центральной Психиатрической лечебницы имени Лукса за много десятилетий до того, как я попал туда. Высокие технологии и магия превратили в неприятное воспоминание литературное клише о «больничном запахе». Однако, выбравшись на улицу, я еще долго вдыхал полной грудью уличный воздух, не слишком чистый и не слишком грязный, а вполне обычный для ухоженного мегаполиса, где власти следят за экологией. Лечебница словно испачкала мою душу, да простятся мне столь высокопарные слова. Там не было места Прощению, чей знак был лицемерно намалеван на белых халатах. Даже если врачи были способны простить всех пациентов, то далеко не каждый пациент способен простить врача.
Это я знаю по себе.
Переодевание заняло всего минуты три. Гораздо дольше мы прятались по переулкам, отрываясь от погони. Нас спасло лишь отличное знание Цервайссом городских улиц – я до сих пор не понимаю, где в столице Видерзейда можно отыскать столько узких глухих переулков, сколько мы преодолели, пока не скрылись от преследования. Улицы здесь в основном широкие, хорошо освещены, большинство из них построены недавно и просматриваются со всех сторон. А врач нырял из одной темной подворотни в другую, и словно бы забыл о полученном ударе. Больше всех привередничал говорливый мужик, потерявший тень. Он попытался отказаться от предложенной одежды, но Цервайсс отвесил ему приличного пинка, и разговоры прекратились. Я оценил подготовку, проведенную врачом – для припадочной девушки был приготовлен чрезвычайно просторный черный балахон, скрывавший движения ее рук, старуха со светящимися глазами превратилась в стража порядка с глухим шлемом, а остальные, включая меня, - в эдаких бомжеватых пьянчуг, вероятно, вытесненных с работы более молодыми коллегами.
Мы легко и быстро затерялись в толпе. Этот город только учился вечно спешить без надежды успеть, ему еще не доставало целостности живого организма, где любая клетка знает свою работу. Но люди уже превратились в его клетки, утратили индивидуальность. Я чувствовал, что очень скоро столица Видерзейда станет более безразличной к отдельно взятому своему жителю, чем даже Селестиополис. Корпорации существовали веками, имели свои, пусть очень странные, но самобытные, традиции, а здесь традиций не будет. Здесь будет гонка за временем, в которой молодые волки будут безжалостно разрывать тела старых, отправлять их на смерть, чтобы самим быть разорванными через пару лет. Здесь не будет нужна память, потому что завтрашний день всегда будет предназначаться другим.
Я хотел бы остаться вне всего этого, но зыбучий песок местной действительности затягивал меня все глубже. Цервайсс удивительно быстро, быстрее меня, оправился после драки, и мысли о бегстве от странного спасителя, первоначально занимавшие мой разум, пришлось оставить.
Сложно было только вначале, пока мы не нашли текущий в нужную сторону людской поток. Когда мы растворились в реке бесстрастных молодых лиц, смотревших мимо нас, все стало намного проще. В зоне корпораций маршруты людей всегда чуточку отличаются, что не мешает им при любых обстоятельствах спокойно разминуться, словно угадывая намерения друг друга. Тут все двигались в одну сторону, как на конвейере. Речь миллионов людей, почти каждый из которых что-то без конца бормотал в мобильный телефон или коммуникатор, сливались в единый многоголосый хор, довольно тихий, но оглушавший меня, попавшего сюда впервые.
Погони не было видно. Город будто брезгливо морщил нос, как купец, сумевший в одночасье стать аристократом, и приказывал суете бегства и борьбы, нарушавшей привычный порядок течения людских рек, выйти вон.
Мы следовали этому невысказанному желанию и направлялись прочь из центра города, и серые чудовища-небоскребы вскоре уступили место аккуратным, будто сошедшим с рисунка прилежного ученика, трех-четырехэтажным жилым домикам, перемежающимся частными коттеджами. Бросив мимолетный взгляд в небо, я на миг ощутил абсурдное удивление от того, что солнце - не плоский желтый круг и что оно не улыбается мне милой детской улыбкой. Дома поблескивали свежей краской, по большей части белой и светло-желтой. Вдоль узкого тротуара здесь так же, как и в центре, тянулись бесконечные изумрудные полосы газонов. Они были лишены цветов и идеально выровнены. Кроны вязов, высаженных через строго одинаковые промежутки, не разрастались во все стороны, купаясь в солнечном свете, а вытягивались вверх, как солдаты на плацу. Возможно, тут поработала садовничья магия.
Пару раз мимо нашей процессии проезжали полицейские патрули на причудливых, с корпусом в виде низкой усеченной пирамиды, темно-синих автомобилях на воздушной подушке. К нам никто не выказал ни малейшего внимания.
Наш путь протекал в полном молчании. После полученной от Цервайсса взбучки притих даже говорун без тени. Его просторное, мешковатое коричнево-серое одеяние несло на себе слабый отпечаток магии, и мужчина отражался, слава высшим силам, не на земле, а на внутренней поверхности своей куртки и брюк. Нас нельзя было выявить по использованию волшебства – слабенькую магию к одежде применяли очень и очень многие, даже в этом, нарочито серьезном городе. Правда, самой распространенной здесь была Вечная Улыбка из школы Отчаяния, натянутая на лица как обязательный щит от всех жизненных проблем.
- Итак… - я первым решил нарушить тишину, обращаясь к бывшему старшему лаборанту. – Зачем ты все это сделал?
- Еще не время объяснять, - буркнул Цервайсс.
- Почему? Мы оторвались от погони, и я хотел бы знать, куда ты нас ведешь. Остальные меня поддерживают? – я обвел взглядом попутчиков.
Говорун протянул что-то вроде: «Да уж, хотелось бы…», старуха покивала головой, а девушка промолчала, индифферентно глядя перед собой.
- Большинство – на моей стороне, - подытожил я.
- Мы все еще в опасности. Сейчас будет самый сложный участок.
- Просьба не заговаривать мне зубы, - огрызнулся я.
- Прекрати, - Цервайсс нахмурился. – Через двести метров кончается зона безопасности Западного Университета. А наша цель – еще через сто.
- О чем ты говоришь? – спросил я недоуменно. Остальные бывшие пациенты лечебницы как-то сжались и зароптали, даже молчаливая девушка.
- А о том, - сухо ответил врач. – Я абсолютно не уверен, что стражи порядка нас потеряли. Они не атакуют и не нарушают общественный порядок только по одной причине – рядом, примерно в километре, находится один из четырех крупнейших университетов в этом городе. Всего их здесь, кстати, около трехсот. Образование здесь священно, потому что в него входит в том числе и пересадка личности.
- Они боятся зацепить студентов?
- Конечно. И уверены, что процесс транскрипции знаний нарушать нельзя. Поэтому в зоне безопасности будут что-то предпринимать только в самом крайнем случае…
- Захватим заложника? – предложил я.
Цервайсс скривился.
- Тогда мы можем из пациентов клиники и спятившего доктора превратиться в террористов, а это как раз подпадает под определение «крайний случай». Тут вероятность пятьдесят на пятьдесят, точно такая же, как и то, что полиция нас потеряла. И в таком случае мы совершенно точно наведем полицию на то место, куда сейчас направляемся, как на бандитское логово. Так что заложники отпадают.
- М-да. Та еще ситуация…
Внезапно от нашей группы отделилась старуха. Она до сих пор не произнесла ни слова. Движения ее обрели дерганую, рваную быстроту, как у ящерицы. Я ощутил странную, неизвестную мне магию. По коже прокатилась отвратительная теплая, удушливая волна, а во рту я почувствовал привкус тухлятины. Нас что-то удерживало, как будто мы пытались идти сквозь студень.
- Инге! – Цервайсс отчаянно старался не закричать, в последней попытке остаться незамеченным. – Стой!
Старуха не обращала внимания на врача. Она бежала вперед по широким, лишенным даже самой маленькой трещинки, серым плитам тротуара, безупречно, миллиметр к миллиметру, подогнанным друг к другу. Театральным жестом она сорвала с головы шлем и отбросила его в сторону. Синие глаза горели ярким нездешним светом. Несколько прохожих удивленно обернулись.
Мы беспомощно остановились.
Из глаз Инге вырвался поток синего света, превративший идиллическую панораму образцовой улицы в обрывок кошмарного бреда. Впереди нас воздух заколебался, и возникли четыре полицейские машины. Полицейские припарковались так, чтобы не мешать движению транспорта и пешеходов, и четыре усеченные пирамиды выглядели как привычные, неотъемлемые части пейзажа. Маскировочный морок сорвали с них резким движением тореро, в последнюю секунду уходящего от быка.
Вторая волна синевы заставила нас скорчиться от боли. Поднялся ветер, разметавший седые волосы старухи. Где-то далеко пронзительно закричали птицы, облетавшие эту улицу стороной. Вылизанные до блеска тротуар раскололся, и по трещинам в сторону полицейских машин потекли потоки синего пламени. Стражи порядка ответили робкими одиночными выстрелами, угодившими в свежевыкрашенный белый заборчик. С машин на землю начали спрыгивать люди.
Третья волна, в противоположность первым двум, была мягкой и успокаивающей. Для нас. Синева затопила все поле зрения, пожирая без остатка другие цвета. Через несколько секунд она схлынула.
Инге исчезла. Осталось только легкое синее облачко плазмы, тут же растаявшее без следа. Полицейских машин не стало. Даже трещины на асфальте, оставленные синим огнем, закрылись, оставляя продукцию местных дорожных рабочих в идеалном состоянии.
О сгинувшем бесследно человеке напоминал лишь мерзкий привкус во рту.
- Она была настоящей Тафао… Что не спасло ее от попадания в лечебницу. Тьме плевать, кого прибирать к рукам… - Цервайсс едва не хватался за голову.
- Поступила в соответствии с идеалами во имя их крушения. Пойдем быстрее, пока тут царит паника. Такие жертвы должны быть оправданными.