January 28th, 2008

Рассказ "Особенности поведения"

Накалякал я данный опус еще давно, сидя на лекции... Вот он.

Особенности поведения

Рассказ

Дрега заполнял форму отчета по экспериментальной деятельности вот уже триста семьдесят шестой раз, и вредные эмоции снова пытались помешать продуктивной работе. Дрега даже остановился на пару десятых секунды, отгоняя вредные электрические импульсы скуки и жалости от осознания очевидного и неконтролируемого факта удаленности от Яхок. Когда он улетал, там уже подходили к концу работы над усовершенствованной нервной системой, позволявшей более твердо стоять на Пути Разума. К сожалению, оформление эксперимента по всем правилам отдавало нерациональностью, хотя Дрега и понимал, что это просто внутренний зверь застилает ему глаза, не давая смотреть в перспективу и видеть последствия неправильного заполнения форм - задержки на местах, снижение производительности и дополнительные энергетические потери на мыслительный процесс.
Резкий взгляд на хронометр – задержка нефункциональности 0,563 секунды. Много.
Итак, наименование работы. «Описание поведения доминантного вида планеты К-356657/8». Статус работы: дипломная. Цель работы: анализ возможных рисков. Конечно, никаких рисков, связанных со зверями, и быть не могло, но формулировка была правильной – анализ показывал полное отсутствие угроз. Истинной целью работы было получение Дрегой ученой степени 4. И любопытство. В научных кругах считалось, что это качество зверя можно и нужно обращать во благо. Когда-нибудь и в нем отпадет необходимость, но пока…
Дата эксперимента – 715439873.99. Текущий срок работы – 74 (эквивалентен 60,2467 оборотам исследуемой планеты вокруг звезды). Текущая операция: непосредственный диалог с исследуемой формой. Основание операции: определение возможности продвижения формы по Пути Разума, и, как следствие, возможности угрозы интересам разумных или возможности эффективного сотрудничества. Тафтология не смущала Дрегу – важна была только точность формулировок. Объект: доминантная жизненная форма планеты К-356657/8, обладающая формой 1-го рода (см. анализ данных от 2), имеющая возраст 19, принадлежащая к социуму Соединенные Штаты Америки (см. анализ данных от 2,6). Основание отбора обьекта: обьект по причинам, изложенным отчете от 4,17, предположительно имеет сниженные шоковые реакции на факт контакта с разумными формами жизни. Описание работы: обьект захвачен при помощи стандартного уц-варо и погружен в анабиоз. 715439873.98 обьект выведен из анабиоза на борту исследовательского судна. Диалог записывается в память-кристалл в прямом режиме.
Последней незаполненной осталась обширная графа «Выводы».
Дрега повернулся к сидящему рядом зверю и подключил автокорректор. Теперь он мог не затрачивать лишнюю мыслительную энергию и не расходовать глюкозу на перевод и естественное для собеседника построение фраз. К тому же неотличимый ни по цвету, ни по фактуре от белоснежной кожи Дреги прибор, одетый на голову, мог имитировать движения лицевых мышц. Это способствовало успокоению зверя, привыкшего к звериным методам общения.
- Что ты сейчас делал? – поинтересовался зверь.
- Оформлял необходимые документы. – Дрега развел руками, мастерски повторяя местный жест, означающий невозможность повлиять на события. Дрега долго не понимал, зачем нужно подтверждать слова таким жестом, и хотел было списать все на особенности физиологии зверей в сравнении с разумными, но затем сделал вывод, что ввиду странной склонности зверей к постоянной дезинформации друг друга таким образом они дают понять, что на этот раз информация верна.
- Что, бюрократия замучила? – осведомился зверь.
- Я не испытываю того, что ваш вид называет муками, - ответил Дрега. Врать он не собирался. Похоже, обьект готов к целевому диалогу. Все-таки программа Дреги по обозначению присутствия пришельцев, массовой истерии, которую он сам тщательно и долго нагнетал, давала результаты. Иллюзии всегда были различными, и всерьез «тарелки» никто не искал. Но появился небольшой процент населения, искренне верящий в существование «братьев по разуму» и желающий контакта с ними. Дрега отслеживал таких индивидов – аппаратура корабля позволяла следить за каждым жителем К-356657/8. Они были подготовлены к общению и, следовательно, облегчели проведение эксперимента.
Дрега посчитал, что степень доверия обьекта уже достигла приемлемого уровня. Не стоит переигрывать, иначе зверь посчитает себя участником какого-то розыгрыша или телевизионного шоу.
- Мы теряем время. Я хочу обьяснить тебе, зачем ты был похищен.
- А я и не надеялся, что мне это расскажут, - улыбнулся зверь. В глазах его разгорался азарт.
- Мне необходимо установить ваш уровень развития. Как вида.
- Неужели у вас нет наблюдательных приборов? – удивился зверь. – Или ты имеешь ввиду какие-то секретные подземные комплексы армии? Так про них я ничего не знаю, а если бы и знал…
- То не сказал бы, - прервал его Дрега. – По своей воле не сказал бы, у меня есть средства для подавления воли. Однако я спрашиваю про другое. Про ваш культурный уровень.
Зверь, казалось, смутился. Дрега отметил про себя, что такое поведение не было присуще другим представителям его социотерриториальной группы. Те гордо выпячивали подбородки и начинали рассуждать о некоей абстракции, называемой свободой, как о высшем достижении их культуры. Эта абстракция не была понятна ученому, несмотря на годы исследований. Концепцию абсолютной свободы нельзя было описать ни в рамках теории звериных инстинктов, ни тем более в рамках Пути. На анализ ушло много бесценного времени, и в конце концов Дрега остановился на следующем определении:
«Свобода – термин, используемый лидерами некоторых групп доминантного вида планеты К-356657/8 и означающий отсутствие ответственности за судьбу общества со стороны подчиненных особей. Таким образом, индивиды-лидеры обозначают свою власть, обьявляя подданных свободными (от ответственности, а значит, и от влияния на социум). Такие лидеры, как правило, пользуются поддержкой населения, сознающего силу их звериных качеств и слабость своих.»
Определение получилось излишне длинным, но попытки конкретизировать и сжать его только ухудшали ситуацию.
- Наша цивилизация имеет свою музыку, живопись, скульптуру, литературу. Жители моей страны считают культурный фонд Земли единым для всех народов. Я могу перечислить…
- Я неточно выразился. Меня интересует философия.
- Конечно! Мы разработали множество философских школ. Вам изложить взгляды всех основных? Или какой-нибудь одной? Платон, Сократ, Аристотель, Фома Аквинский, Ницше, Шопенгауэр?
- О них я знаю практически все. Взгляды некоторых из этих людей интересны, но я говорю о реальной философии, о принципах по которым живут.
- Каждый человек следует собственным принципам.
- А как же то, что вы называете общечеловеческими ценностями?
- Они, конечно, есть, но мы, к сожалению, не всегда им следуем.
- Зачем же они тогда существуют?
- Как ориентир. Совершая что-то плохое, мы хотя бы в глубине души сознаем неправильность своего поступка. Конечно, можно найти тысячи оправданий для скверных поступков, но затем человека может замучить совесть и он попытается загладить вину перед обществом, близкими или самим собой.
Дреге нравилось, что подопытный не переводит фразы в более доступную форму. Хорошая практика для мозга.
- Совесть есть не у всех. Это зависит от воспитания.
- Да, но ведь воспитание и вживляет в наше сознание нравственные ориентиры.
- Пока мы, как любят выражаться политики вашей расы, занимаемся демагогией. Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? Поверь мне, это очень важно для обеих наших рас.
- Моральные ценности обеспечивают стабильность нашего общества.
- Это уже лучше, - маска на лице Дреги растянула губы в человеческой улыбке. – Однако эта стабильность скорее является причиной вашей стагнации.
- Я не согласен! Если бы у нас существовала вседозволенность, мы моментально скатились бы до уровня варваров! Я – за свободное общество, но свободу необходимо обеспечивать.
- И вы должны знать, от чего свободны, - улыбка маски стала шире.
Зверь задумался. Дрега не мог позволить себе терять время.
- Насколько я понимаю, термин «вседозволенность» означает возможность совершать любые поступки в своих личных интересах, руководствуясь эмоциями, о чем мечтает большинство представителей вашей расы. Вы правы, этот путь гибелен. Но под отказом от ваших странных установок я имею ввиду другое – действие в рамках исключительно разума и логики. Так поступаем мы. Это учение называется Путь разума.
- А как же эмоции?
- Не хочу вас оскорблять, но наша раса считает эмоции уделом животных, не наделенных разумом.
- Они необходимы!
- Безусловно. Но только на определенной стадии развития общества, пока накоплено слишком мало знаний. Без гнева еще нельзя обороняться от врагов, без любви размножаться, - Дрегу буквально коробило от привычки землян в чем-то убеждаться только после того, как оппонент привел примеры. Приходилось тратить кучу времени. Но что поделать – звери! – Но потом развивается самосознание. И индивид начинает осознавать, что организованная группа людей побеждает беспорядочную толпу, даже уступая в численности. Что ребенок будет иметь здоровый организм и психику, только если родители хорошо генетически совместимы и не имеют вредных привычек. Что хорошая работа приносит пользу обществу и через общество самому индивиду. А ваши моральные ценности заставляют помогать нищему, который не хочет работать и приносить пользу обществу. Я смотрел ваши фильмы – многие из них, почти все, превозносят эмоции. Персонажи поступают алогично и зачастую губительно друг для друга. И когда героя ставят в затруднительное положение и он делает неправильный выбор, затем его поступок старательно оправдывают с точки зрения логики, чтобы у зрителя не возникло ощущение, что чувства ведут в тупик.
- А как вы контролируете свои эмоции? Может, разница в строении нервной системы и мы просто не способны на такое?
- Наши виды эволюционировали схожим путем. Просто мы умеем перестраивать свою нервную систему на генном уровне.
- И вы таким образом утрачиваете сами себя! Вы не сознаете всей глубины жизни! Ваше будуще предопределено, а недописанная история завершена. Ведь способности к определенной работе у вас, наверное, выявляют по генотипу и распределяют по предрасположенностям. Вы – марионетки! – В запале спора страх вовсе покинул зверя. – Вам незнакома эмпатия – истинное счастье! Оно может быть большим, теплым, тоскливым и разъедающим душу. Вы очень многим жертвуете!
- Если возникнет необходимость, мы испытываем счастье. Мы остаемся сами собой. Мы гораздо более индивидуальны, чем люди. Потому что нас не заставляют принимать решения химические реакции, происходящие в организме. Просто они должны быть логичными.
- А если логика ваша когда-нибудь окажется бредом? Вы можете столкнуться с чем-то, чего не сможете понять. И тогда…
- У нас существует такая профессия, как экстренный идеолог. Они занимаются составлением запасных концепций развития. Но их услугами мы пока не пользовались ни разу. А что касается права выбора, то всегда существует недостаток данных для принятия решения. Когда он достаточно большой, то возможно множество одинаково различных вариантов. Например, существование экстренных идеологов связано с неполнотой наших знаний о Вселенной в целом. Хотя угроз может и не быть, и тогда их работа бессмысленна.
- Вы изувечили себя. Вы уничтожили созданное природой!
- Созданное неконтролируемые генными мутациями, которые выжили во враждебных условиях в отличии от других им подобных. Внесенные нами в свой геном изменения более гуманны с вашей точки зрения – мы никого не убивали.
- А несогласные?
- Они деградировали сами. Точнее, они прогрессировали, но медленнее нас и только до определенного предела. Они сами поняли, что мы правы.
- А как же внутривидовое разнообразие, являющееся залогом выживания?
- Я уже говорил о том, что ранообразие позиций остается и в логичном обществе. Я должен задать вам главный вопрос – ваше общество готово стать истинно разумным?
- Иначе что?
- Ничего. Я описываю вас так же, как ваши ученые описывают особенности поведения какой-нибудь красноголовой змеи в джунглях центральной Африки. Я улечу, и о вас забудут как о кандидатах в разумные. Может, прилетят туристы, устроят пикник на обочине. – Дрега сымитировал смех, а зверь посмотрел на него непонимающими глазами. – Что вы думаете об этом предложении?
- Ваше предложение должно обьясняться. Это явно не альтруизм.
- Конечно. Во-первых, ваша планета может траснпортным узлом для исследовательских кораблей. Во-вторых, став разумными, вы наверняка станете нашими союзниками, потому что глупо противостоять единственному известному государству в окружающем космосе, значительно превосходящему вас во всех отношениях. А союзники никому еще не мешали.
Лицо зверя потемнело от гнева, но он промолчал. Потом тихо сказал:
- Я боюсь. Боюсь меняться. Боюсь отказаться от счастья и горя. Вы же знаете…
- Что ваша пропаганда призывает быть собой. Зря. Надо уметь меняться.
- А как же вы сами? Вы стоите на железобетонном основании логики и не слишком меняетесь.
- Во-первых, мы уже изменились. Во-вторых, изучая вас, мне пришлось учиться понимать ваши эмоции и имитировать их.
- Именно имитировать!
- Но ведь вы ничего не почувствовали. Не правда ли? Никаких отличий?
Зверь потупился и опустил глаза.
- Вот видите, - Дрега пожал плечами. – Что касается вашего страха, то от него вас тоже избавят. Останется только смутное воспоминание. Страх вреден.
- Вы слишком правы… Здесь какой-то подвох.
- Подвоха нет. Вы сознаете, что наша цивилизация лучше вашей ВО ВСЕМ. А вам не хочется отказываться от стереотипного представления о том, что за все нужно платить. Что культурист или красавица-блондинка глупы, а гений слаб и рассеян.
- Оскорбив всю нашу расу, вы рассчитываете на мое согласие?
- Не рассчитываю. Но я предлагаю вам стать равными. Всей вашей расе.
- Я не могу решать за всех.
- И не будете. Это превращение сугубо добровольное.
- У нас несогласные будут. Я в этом уверен.
- Конечно. Но со временем логика победит эмоции. Государство, где нет граждан, занимающихся черт знает чем, где не нужны многие профессии, предназначенные для исправления последствий нелогичных поступков, но нет дефицита кадров в действительно нужных областях, где все, абсолютно все, максимально эффективно, станет доминировать на планете. Через сотню лет…
- Идите к черту! – буркнул зверь. – Мы пойдем своей проселочной дорогой. И я не могу решать за всех. – повторил он.
- Ваш окончательный ответ?
- Нет.
- Хорошо. Сейчас я заполню некоторые документы и вас вернут на поверхность планеты.
- Со стертой памятью?
- Зачем? Неужели ты думаешь, что тебе кто-то поверит? А если и поверят, то это лишь сыграет мне на руку – сократится время на завоевывание доверия представителей вашей расы. Кто-то проникнется нашими идеями… Хотя, как я уже говорил, вы не так уж и необходимы нам.
Дрега начал заполнять грау «Выводы», когда зверь вдруг подал голос:
- Подождите. Я передумал.
- И что же вы решили?
- Я согласен стать логичным с одним условием.
- Каким?
- Я сам выберу себе новую профессию на службе у вас. Я хочу быть экстренным идеологом.
- Мне надо подумать, - усмехнулась маска. Звери могли бы удивлять, если бы разумные могли удивляться.

Люберцы-Москва Март 2007 г.

Рассказ "Свой рай"

А вот это относительные свежачок. В том смысле, что закончил я его в прошедшие выходные...

Свой рай

Рассказ

Автор не имеет намерений
посредством данного текста
нанести оскорбление христианской
или любой другой религии

Часть 1 из 2

Ремонт, захвативший институт около месяца назад, как безжалостный завоеватель, еще не успел добраться до этого коридора. Да и нельзя было сказать наверняка, доберется ли когда-нибудь. Коридор тянулся на тридцать метров толстой, уродливой зеленой кишкой с торчащими по стенам кровеносными сосудами коммуникаций. Краска на стенах давно пооблупилась, а на деревянном полу лежал толстый слой пыли. Ни одного окна в коридоре не было, и его освещал только рассеянный в облачках пыли желтоватый свет нескольких лампочек.
Аналогию с кишкой усиливал «аппендикс» - неизвестно для чего предназначенное расширение коридора, которое многие сотрудники института использовали в качестве курилки, несмотря на протесты начальства и противопожарной сигнализации. Здесь и решила постоять Катя. В такую погоду ее вовсе не тянуло на улицу.
Вдоль стен стояли не открывавшиеся уже лет двадцать трехметровые желтые железные шкафы. Сейчас они были наиболее подходящими собеседниками.
Катя нервно закурила, с некоторым злорадством слушая надрывы сигнализации. На взбесившуюся технику давно никто не обращал внимания, и, случись в институте настоящий пожар, имуществу и сотрудникам непоздоровилось бы. Ну как он мог? Подлец… Хотя даже сильных слов на него жалко. Так, кобель нечесаный… Дурак… Глупый, как пень… Глупенький мой… За что?!
Катя отчаянно пыталась не плакать, но это плохо получалось. Дешевые тени, купленные на половину оклада аспирантки, незамедлительно потекли.
Скрипнула вдали дверь, по коридору-кишке разнеслось эхо неуклюжих, торопливых шагов. Эту походку Катя за полгода научилась узнавать из тысячи. Так ходил только Коля.
Практически в любом бюджетном учреждении, да и в некоторых коммерческих, есть такой человек. Его всегда зовут только уменьшительно-ласкательно – Коля, Володя, Сережа… У него всегда странная походка, какой-нибудь физический дефект или, на худой конец, хронический алкоголизм. Как правило, он невысок, моется раз в год и крайне неразборчиво разговаривает. Его уважают все без исключения, он зачастую получает зарплату выше, чем сотрудники с высшим образованием. С ним всегда здороваются, потому что знают – на нем держится все. Он таскает баллоны, тележки с папками, ящики… Без него – никуда. Вот только за спиной у него нищие интеллигенты морщат носы, с максимально возможным презрением обзывая его «пролетарием». И он об этом прекрасно знает. И не на миг не верит слащавым улыбкам людей, загнанных безденежьем в одно зданием с ним.
Кате было не до него. Она отерла глаза платком, судорожно затянулась легким «Палл Маллом» и закашлялась. Шаги приблизились. Нет, этот Квазимодо таки решил прочитать мне нотацию… Пора съездить ему по роже, давно пора! Только руки марать не хочется. Девушка зажмурилась и постаралась принять наиболее наглый вид.
Шаги стихли. Катя открыла глаза. Коля стоял перед ней и смотрел прямо в глаза. Взгляд у него был странный для сорокалетнего мужика. Чистый, открытый. А может, просто глупый?
Девушка скорчила брезгливую мину, отступив на шаг. С вызовом затянулась еще раз. Снова задохнулась в приступе кашля.
- Не надо.
- Не ваше дело! – Катя сделала немыслимое – огрызнулась на незаменимого Колю! Просто ей плевать, все равно собиралась уходить с этой чертовой работы, где нет ни денег, ни перспектив… И в конце концов, из-за этой работы теперь нет и Пашки. Гада…
- В храм Божий сходи, - тихо сказал Коля. – Легче станет, поверь.
Катя удивленно подняла глаза. Коля отвернулся и быстро заковылял прочь.

При взгляде на такие небеса, какие были над городом сегодня, Николаю всегда слышался колокольный звон. Ему в такие моменты становилось страшно, потому что звон был не таким, каким должен быть. От этих звуков в сердце не возникало никакой радости. Николай мог слушать колокола часами, но единственный образ, который вызывало у него басовитое пение бронзовых языков, был образом старого кладбища, впрочем, отнюдь не заброшенного. Кладбище было сплошь утыкано свежими крестами, часть из которых возвышалась прямо посреди дорожек. А на кресты глядела небольшая толпа бородатых мужиков в черных мешковатых костюмах и баб (эти создания женского пола уже давно нельзя было назвать женщинами) с серыми лицами и цветастыми платками на головах. Когда-то эта толпа была больше, но количество людей в ней постоянно сокращалось, а на кладбище вырастали новые кресты. Близился момент, когда кресты будет некому ставить. У этих людей давно не осталось слез и они могли только прятать лица от ледяного ветра. Кто-то, как и сам Николай, смотрел на небо. Николай видел взгляды, исполненные мрачного величия, убитой тоски и задушенного крика. Все эти люди чего-то боялись. И убили бы любого, кто покушается на их страхи…
Слишком развитая фантазия мешает моему главному в жизни делу, в очередной раз напомнил себе Николай. Он опустил голову, рассматривая потрескавшийся асфальт, покрытый лужами. В маленьком парке, где деревья давно уже сбросили пожухлые листья, кроме него, не было ни одного человека. Вокруг шныряли только голуби, справедливо не видевшие в любом общественном месте в Москве больших отличий от помойки. Николай отломил горбушку белого хлеба, успевшего промерзнуть и закаменеть на ноябрьском ветру, и кинул ее голубям. Это стало логическим завершением бессмысленного сидения на заплеванной лавочке. Николай встал, отряхнул брюки и поплелся к выходу из парка. Он про себя отметил, что холод успел пробраться под куртку и спина порядком закоченела. Господь лишний раз напоминает о том, что я зря трачу отпущенное мне время, подумал Николай. «Я ведь и так не выбрал стезю монаха, да и вообще священнослужителя. Я решил добиваться рая в мирской среде. Может, я просто оправдывал собственную трусость и маловерие тем, что смогу более интенсивно взаимодействовать с людьми, помогать им, а на самом деле я боюсь и не желаю принимать постриг из-за ограничений, которые он на меня наложит? Нет, это не так. Мне очень тяжело следовать канонам, но я стараюсь. Никто не утверждал, что путь на небеса прост. Я каждый день штудирую Священное Писание, жития святых, изучаю воззрения других христианских конфессий, недавно прочитал Коран и Тору… Я стараюсь соблюдать все православные обычаи, при этом не забывая о «праведных трудах». Стараюсь жить в мире со всеми людьми, которые не заставляют меня грешить. Пытаюсь наставить на путь истинный заблудших – пусть это задача и не моя, а батюшек. Я терплю оскорбления и унижения, ибо знаю – мне зачтется это терпение, когда придет последний час».
Больше всего Николая тревожило то, что он продолжал размышлять. Больше всего он хотел бы, чтобы его способность к анализу ситуации вернулась бы к нему только после смерти, потому что из прочитанных святых текстов выходило, что единственный способ попасть в рай – это помимо благих поступков еще и ВЕРА. А вера отрицает анализ, она вообще отрицает мышление. Бог есть, потому что он есть. Он – «вещь в себе». А думать над теологическими вопросами вредно. Ибо сомнение – «от лукавого», а пути Господни – неисповедимы и людям неведомы… Разум людям дал дьявол. Хотя нет. Дьявол ничего нам не дает, по крайней мере, я не могу так думать. Мысли о том, что что-то сделано не Господом, отдалят меня от рая. Разум – это просто еще одно испытание. Кстати, интересно, что в первую очередь будут оценивать в Чистилище? Мысли, намерения или дела? Потому что если с делами, надеюсь, пока все неплохо, то вот с намерениями и особенно с мыслями у меня не все чисто».
- Подь сюды, - раздалось где-то сзади. Николай остановился. Его настигла волна алкогольных испарений и резкого запаха дешевого табака.
- Слышь, б…, бомжара, ты че, не понял? – тот же голос, молодой и бесконечно самоуверенный, стал громче и резче. Николай повернулся и как можно более смущенным тоном сказал:
- Извините, пожалуйста.
Он знал, что сейчас последует. Внутри у Николая все сводило от желания разбить в кровь круглую, красную от холода и изрядной дозы алкологоля морду юноши, одетого в коричневую куртку и джинсы. Как и лица трех его дружков, несколько более худых и поджарых. Глаза подручных светились собачей преданностью вожаку и полной беспощадностью к его врагам. Николай ненавидел таких людей всей душой. Он представил, как будет возить обладателя ледяных серых глаз сломанным носом по асфальту, слушая, как лучшую в жизни музыку, хруст лицевых костей черепа. Как этот мальчишка будет кричать, как вся его решимость вмиг испарится, уступая место страху. Страху перед ним, Николаем Громовым!
Я не могу этого сделать, напомнил себе Николай. Расплата этих подонков придет куда позже, и будет куда страшнее. Таким, как они, не попасть в рай. Значит, их ждут вечные муки ада. Я все равно не могу придумать что-то изощреннее пытки, которая не кончится никогда и от которой уже не будет спасения.
- Деньги давай. Только по-хорошему, - осклабился вожак.
Николай спокойно отдал две тысячи, все, что осталось от зарплаты. Молчаливо терпел, когда его повалил на землю вожак и стали с разбегу пинать в ребра подручные с гиканьем и улюлюканьем. Он помнил, что в подобной ситуации – а такие случаи происходили с ним каждую неделю – главное до конца пытаться увещевать нападающих. Потому что это его, Николая, долг перед раем. С некоторых пор проповедовать стало затруднительно – слишком мало во рту осталось зубов. Вот и сегодня после особенно удачного попадания коленом в челюсть Николай лишился еще одного.
Он отчаянно надеялся потерять сознание, но этого так и не произошло. Мир лежал перед ним на боку, напоминая о себе мокрым холодом лужи, в которую угодила правая рука, и пульсирующей болью, сводившей разбитое лицо. Шайка хулиганов бесшумно исчезла, словно была просто еще одним порывом ветра. Да, хорошая аналогия. Меня побил ветер. Никто не виноват. Гнев отбросит меня с правильного пути. Я ведь жив! Спасибо тебе за это, Господи!
Николай, стиснув оставшиеся зубы, попробовал подняться. Получилось далеко не сразу. Дважды он неуклюже падал, обдирая ладони о грязный асфальт. Наконец он выпрямился, чуть склонившись на наиболее пострадавший правый бок, и сплюнул кровавую слюну.
Пора бы заканчивать с праздностью. Насовсем. Можно устроиться в церковь для проведения воскресных служб… И что меня вообще тянет в этот проклятый парк? Здесь же нет никого, никому это место не нужно… Неспроста ведь.
Николай, пошатываясь, возобновил прерванный встречей с малолетними подонками путь. До дома отсюда было совсем недалеко. Край уродливой конструкции с торчащими сверху башенками выглядывал из-за нескольких домов поменьше. Солнце уползло за мутную пелену облаков, и цвета вокруг умерли окончательно. Остались только черный, белый и серый. Даже кровь на собственной ладони показалась Николаю какой-то гнилой, грязно-черной. Аллея медленно тащилась навстречу.
Наконец он добрался до шоссе. И тут из переулков на улицу высыпали люди, а по до того совершенно пустынной проезжей части косяками понеслись автомобили всех мастей. Но почему-то все люди были одеты в серое, а машины выкрашены только в черный, белый цвета или в металлик, и все покрыты грязными разводами. Впрочем, Николаю до всего этого абсолютно не было никакого дела. Он подошел к светофору и стал ждать «зеленый». Слепые огни светофора, как ни странно, сохраняли свой цвет, и Николай машинально смотрел на них, не отрываясь.
Загорелся «зеленый», и Николай, как завороженный, глядя на него, пошел вперед. Шаг, другой… Слева стройной шеренгой выстроились машины. Свободен был только один ряд, и это почему-то тревожило Николая. Сейчас он ни о чем особенном не думал, просто шел домой, уставший и избитый. Он четко знал, что сделает сегодня. Обязательно вечерняя молитва, если хватит сил – душ. Надо привести в порядок лицо – коллеги на работе не виноваты в его проблемах и не должны созерцать опухшие губы и заплывший левый глаз. Кто знает, может, ПОСЛЕ зачтут и обычную вежливость…
Ярко-желтая «Мазда» ворвалась в пустой ряд с неимоверной скоростью, но Николай непостижимым образом успел ее заметить, испытать ужас и даже осознать, что отскочить уже не успевает. Он смог почувствовать противную слабость, ощутить как ноги сделались ватными. И опять мир не желал угасать, утверждая, что он не горел… Разум продолжал работать сквозь завесу боли, и Николай по-настоящему испугался. А вдруг там на самом деле ничего нет? И сейчас все просто кончится? И он уже не смог – не успел - заставить себя прогнать эти мысли…

Кровавая пелена перед глазами спала. Николай не мог сказать, сколько времени она скрывала от него окружающее – ему казалось, что несколько лет. Однако, оглядевшись, он понял, что прошло совсем мало времени – в лучшем случае, пара секунд. «Мазда» уже умчалась куда-то вдаль. Николай непонимающе огляделся. Несколько женщин на тротуаре прикрывали ладонями рты и смотрели в его сторону. В их глазах был ужас. Подбежали два коренастых мужичка и склонились рядом с ним. Еще не осознавая до конца, что именно произошло, Николай взглянул себе под ноги.
Как странно. Он готовился к этому всю сознательную жизнь, с тех пор, как осознал, что смерть неизбежна, и все равно испугался. Может, он ждал другого конца, мирного, в постели, в восьмидесятилетнем возрасте.
Мужики склонились над его, Николая Громова, трупом. По дорожному полотну зазубренными ручейками растекалась черная кровь, в углублениях и трещинах сливаясь в маленькие лужицы. Голова превратилась в кровавое месиво – машина протащила Николая несколько метров. Николай сел на корточки – он больше не чувствовал никаких неудобств при этом, никакого растяжения мышц. Он не чувствовал землю под ногами, не слышал всегдашнего запаха бензина, без которого Москва немыслима.
Мысли неслись потоком. Душа… Значит, от меня осталась душа. Значит, я не исчез. Я еще не в чистилище, но ведь впереди еще сорок дней мытарств…
Николай оглядел свои руки, ожидая увидеть что-нибудь полупрозрачное, размытое, а то и вообще сгустки света, однако они остались почти такими же, как до аварии. Вот только одежда была необычно чистой, словно эпизода с хулиганами, не говоря уже о «Мазде», никогда не было. Однако никакой белоснежной робы на Николае не появилось.
Больше всего Николай сейчас боялся обрадоваться. Он не должен был показывать, что сомневался. Кто знает, свободен ли он сейчас от наблюдения со стороны Всевышнего? Хотя нет, конечно же Он сейчас наблюдает за мной. И я должен достойно закончить свое пребывание на Земле. Пусть я боюсь, это не должно мне мешать. Бояться Его не грех. Грех совершать в страхе перед Ним необдуманные поступки. Да... Что-то вольные у меня пошли трактовки. Это уже ересь какая-то… Так… Быстро вспомнить догму. Библия, Евангелие от Матфея…
Николай, погрузившись в себя, совсем забыл о людях, которые хлопотали над его телом. Уже приехала «неотложка». Тело погрузили на носилки и повезли в морг. Николай удостоил машину только одним долгим взглядом. Дальнейшая судьба его бренных останков совершенно его не занимала.
Подойдя к стоявшей у обочине «девятке», Николай прикоснулся к ее корпусу. Пальцы спокойно прошли сквозь металл. Громов скривился. Теперь он мог попасть куда угодно – хоть в гости к президенту, хоть в деньгохранилище любого банка, хоть в спальню любой кинозвезды. Вот только зачем? Впереди его ждало нечто намного большее, чем способен предложить этот мир. А если впереди Ад, то… Нет, такая возможность не подлежит рассмотрению. Потому что я не должен сомневаться не только в могуществе, но и в МИЛОСЕРДИИ Бога. И еще потому, что к своему уголку в Раю я шел всю жизнь.
Куда же мне теперь идти? Могу просто спать в том парке все эти сорок дней. Могу в последний раз сходить посмотреть на лица своих родственников. Хотя, впрочем, каких родственников? Отец давно умер, мать живет в Питере… Своей семьи у меня никогда не было, да и не могло быть… Греха не оберешься…
Кого я хотел бы увидеть? Сослуживцев? Почему-то нет у меня такого желания. Совсем. Другое дело, не является ли это ДОЛГОМ? Господи, почему мы так слепы и не можем узреть истину?
- Это не долг, - послышался чей-то голос, начисто лишенный интонаций.
- Господи, помилуй мою грешную душу! Прости меня, глупца и спесивца, я не знаю, как теперь мне правильно молиться Тебе! – Николай бухнулся на колени и воздел очи к небу. – Спасибо Тебе, Господи, за совет, за…
- Ты чего? Смерть – еще не повод сходить с ума, - заметил собеседник, на этот раз в его словах послышалось нечто вроде иронии. – Ты бы… это… обернулся, что ли…
Последовав совету, Николай заметил наполовину утопавшую в стволе старого тополя фигуру мужчины средних лет в ярко-оранжевой куртке, серой шапке и брюках. У незнакомца были черные волосы и водянистые серые глаза, а лицо выглядело каким-то изможденным. Сейчас оно усмехалось, но несло на себе какую-то печать боли, неизбывной, с который этот странный человек давно уже смирился, но от этого легче ему не стало.
- Честно говоря, всю жизнь был воинствующим атеистом, - продолжил оранжевый. – Даже в последние годы… А так хотелось поверить… Хоть во что-нибудь.
- Зачем вы там стоите? – Николай покосился на дерево.
- Странный вопрос. Я делаю то, что не способен был делать при жизни. При жизни, кстати говоря, я не стал бы и заговаривать с тобой. А сейчас я свободен от условностей.
- Откуда вы знаете о сущности мытарств? Вы же неверующий.
- Был, - легко согласился мужчина. – Но обстоятельства вынуждают меня пересмотреть свои взгляды.
- А я веровал всю сознательную жизнь. И изучал Святое Писание. Там о мытарствах написано довольно расплывчато. Откуда же…
- Со мной говорил Господь, - оранжевый лениво потянулся, руки его исчезли в толще древесины, затем возникли вновь. – Он объяснил, что мытарства в принципе необязательны. Просто это возможность повидать тех, кто тебе дорог.
- Думаю, не стоит бросаться словами, - по возможности холодно произнес Николай.
- То есть ты мне не веришь? Не веришь слову Божию, донесенному до тебя чужими устами? – удивился мужчина.
- Господь учил не верить лжепророкам, - отрезал Николай и отвернулся.
- Не собираюсь разводить тут теологические дискуссии, - хмыкнул оранжевый. – Не умею. Просто знай – если хочешь увидеть кого-то, то ты можешь мгновенно попасть в то место, где он сейчас.
Николай уже собирался порекомендовать незнакомцу воспользоваться его же советом и повидать дальних родственников на Колыме, как сообразил, что впереди у оранжевого ад. Поэтому его придется пожалеть… Но вновь повернувшись к дереву, он никого там не увидел.
- Извините, - слова растворились в промозглой сырости.
- Я не хотел вас оскорбить, - промямлил Николай. Он подошел к стволу дерева, немного поколебался и просунул внутрь руку. Та прошла сквозь кору без малейшего сопротивления. Пошарив пальцами внутри, Николай зашел туда целиком. Перед глазами замелькали волокна древесины, пятна гнили, мелкие червячки, пожиравшие старый тополь. Оранжевого здесь не было.
Николай вылез наружу и сел на асфальт. А вдруг незнакомец сказал правду? Я могу попытаться это проверить. В конце концов, какой в этом грех?

У Питера есть одна удивительная особенность, которой нет больше ни у одного города в мире. Только здесь погода может быть всегда еще хуже, чем в Москве. Снаружи был отчетливо слышен шум дождя.
Душа Николая оказалась в относительно чистом парадном. Даже надписей на стенах было всего три: одна прославляла на весь мир «Зенит», вторая была бессмертным российским троебуквием, а суть третьей ввиду своеобразия шрифта понять не представлялось возможным. Николай растерянно огляделся. Двадцать девятая квартира. Здесь живет мать.
Душа в оранжевой куртке сказала правду.
Перед тем, как отправляться в Чистилище, Николаю нужно было увидеть только двух людей.
Ту, кто даровал ему жизнь.
И того, кто ее отнял.
Николай подошел к двери. Несколько минут разглядывал бесчисленные царапины на ней, не решаясь войти. Затем по привычке потянулся к звонку. Палец погрузился в пластик и пыль. Досадливо скривившись, Николай шагнул сквозь дверь.
В прихожей было еще темнее, чем снаружи. На полу в беспорядке была разбросана обувь. У левой стены стоял огромный гардероб, заваленный всевозможным хламом. Правую стену ничто не загораживало, и открывалась поистине постапокалиптическая панорама драных линялых обоев, под потолком покрытых темными разводами от многочисленных протечек. Сквозь стекло в двери, ведущей в гостиную, пробивался тусклый серый свет. Николай вначале ступал осторожно, боясь споткнуться об обувь, но вовремя вспомнил, что теперь такая неприятность ему уже не грозит.
В гостиной тоже было пусто. Казалось, время здесь остановилось тридцать-сорок лет назад. Впечатление усиливалось тусклым освещением, из-за которого все предметы казались нецветными, словно были со старой фотографии. Более-менее новым казался только телевизор – дешевенький «Самсунг». Последнее утешение пожилой женщины, наряду с эротическими романами и детективами в мягких переплетах.
Здесь практически не было пыли – мать всегда старалась соблюдать чистоту, хотя эти полумеры, на взгляд Николая, только подчеркивали общее уродство квартиры. И чистота древних вещей снова возвращала к мысли о застывшем времени.
Николай прислушался. Что-то тихо шуршало в спальне. Раздался сдавленный стон. Голоса. Матери и какого-то мужчины. Нарочито громкое чмоканье.
Николая едва не вырвало. Прежде, чем комната вокруг него померкла, изображение будто утекло грязными серыми волнами куда-то вниз, в небытие, он смог прошептать только: «Прости».

Да, это, конечно, не его дело. Просто он почему-то думал, что мать как-то почувствует то, что с ним произошло, и что ей нужна будет поддержка. Он не представлял, как он мог бы ей помочь в таком случае. Но он постарался бы сделать все, что в его силах. Теперь же он убедился, что помощь ей не требуется.
Имени убийцы Николай, естественно, не знал. Он не успел запомнить номер «Мазды», не разглядел лицо водителя за стеклом. Но, когда без всяких переходов, порталов или дверей он очутился в каком-то офисе и увидел этого полноватого, лысого, как коленка, человека в черном деловом костюме, сидевшего за роскошным столом из красного дерева и беседовавшего с каким-то посетителем, он точно понял: перед ним тот, кто ответственен за его смерть. Это было просто знание – Николай не видел никакой ауры, никакого зловещего или испуганного проблеска в глазах. Просто знал.
Он рассматривал лицо убийцы. Самый обычный человек с самым обычным лицом. Не вызывает ни отвращения, ни гнева, ни симпатии. Обеспечен. Серые глаза, пухлые щеки, поросшие щетиной. Сейчас он улыбался. И в этой улыбке не чувствовалось абсолютно никакой напряженности, никакой фальши. Словно бизнесмен был уверен не только в своей безнаказанности, но и в невиновности. Скорее всего, так оно и было. Что нам, боярам, крепостные…
Николай подошел вплотную к лысому, чуть наклонился. Убийца безмятежно смотрел сквозь него. Он рассказал какой-то пошлый анекдот, рассмеялся, и посетитель ответил ему приглушенным эхом.
Громов пару раз моргнул, неотрывно глядя в серые глаза, что вовсе не были пустыми, как он в глубине души (если теперь уместно применять подобный термин) надеялся. Такие глаза у большинства людей в единой людской массе, что заполняет собой Москву. Глаза, что смотрят мимо тебя. У их обладателя полно своих дел, ты его почти не интересуешь. Ты умер – ему все равно. Ты печален – он только бросит на тебя один пренебрежительный взгляд. Только если ты счастлив – это его злит, разливая по венам жгучую зависть…
Николай снова ограничился единственным словом: «Прощаю».

Его больше ничего не связывало с прошлым. Он не удивлялся этому, потому что земная жизнь – лишь краткий эпизод, очень важный, но лишь как испытание. Аттестация…
Вновь перед глазами замелькали разные картинки. Точно также осуществлялись и предыдущие мгновенные перемещения души Николая в пространстве. Словно в кино, когда происходит резкая смена кадра. Почему-то Николая всегда поражало, почему люди воспринимают кино спокойно и не вздрагивают, ведь в жизни не бывает резких переходов от одного кадра к другому. Хотя, может, все эти мысли появлялись потому, что Николай почти никогда не смотрел кино.
Николай видел лица и места, которые крепко врезались в память. Он просто помнил их, они не вызывали у него никаких эмоций, кроме чувства выполненного долга. Промелькнули трое мальчишек-наркоманов, которых удалось пристроить в монастырь. Соседка-старушка, которой в свое время Николай носил продукты и сделал ремонт в квартире. Девушка по имени Катя, курившая в коридоре…
Душе не нужно моргать – глаза не болят от напряжения. Но Николай по привычке все же иногда это делал, и после очередного движения век вниз-вверх он понял, что попал в Чистилище.
Нечто подобное он и ожидал увидеть.
Это был заполненный людьми зал суда. Перед Николаем, который оказался где-то в середине одного из длинных рядов кроваво-красных кресел, открывался вид на передние ряды и огромную кафедру для Судьи. Кафедра была выполнена из неправдоподобно гладкого черного камня. Над ней вместо привычной Фемиды была икона - распятие и весы. Судья, словно в пику окраске своего рабочего места, был облачен в свободную белую робу. Вместо лица у него зиял черный провал. В высокие окна слева пробивались нежные лучи мягкого белого света. Окна по правую руку отбрасывали в зал зловещие багровые отблески огня. Стояла подобающая такому месту полная тишина. Остальные детали словно расплывались, и помещение выглядело каким-то незавершенным.
Ни ангелов, ни чертей в зале не наблюдалось.
Вот только сосед по креслу Николаю попался неожиданный. Тот самый, в оранжевой куртке. Он сидел справа от Громова и криво ухмылялся в своей излюбленной манере.
- Что, думал, от меня легко будет отделаться? – поинтересовался он. Николай покосился на судью. Тот безмолвствовал.
- Надеялся, - пробормотал Николай и тут же пожалел об этих словах. Впрочем, Судья наверняка знает все мысли. И их необязательно оформлять в слова. Хотя зачем их тогда посадили рядом друг с другом? Лучше всего думать, что сейчас идет последняя проверка. Даже если это не так, перестраховка лишней не станет.
- Нужно не надеяться, а верить. По-прежнему считаешь, что тебя проверяют?
- Не знаю, - честно признался Николай, - В любом случае теперь все в руках Божьих.
- А когда-нибудь для тебя было по-другому?
- Нет, - ответ прозвучал несколько поспешно.
- Вот видишь, - удовлетворенно протянул оранжевый, словно что-то доказал Николаю. – Знаешь, почему я сижу здесь рядом с тобой?
- Нет.
- А ты повторяешься… - обрадованно хмыкнул оранжевый и тут же осунулся: - Почти как я, когда лежал в той больнице…
Николай вздрогнул.
- Да, именно поэтому я такой тощий… Рак – это дерьмо.
Громова снова передернуло – на этот раз от страха. Во-первых, он испугался употребления ругательств в Чистилище, словно это могло запятнать его. Во-вторых, он посмел плохо относиться к мученику… А менять что-либо уже поздно.
- Я здесь, потому что я так хочу. А этот зал таков, каков он есть, потому что так хочешь ты. Вспомни, как ты представлял себе Чистилище. Не слишком соответствует канонам, не так ли? И что ты видишь здесь?
- Тут много других людей. Не думаю, что у меня могло быть столько знакомых, умерших не так давно.
- Вглядись в их лица.
Николай потрогал плечо другого соседа – того, что сидел слева. Тот обернулся. Николай тут же отпрянул – на него смотрел бездонный провал, а не человеческое лицо.
Это тоже был Судья.
Под сводами зала разнесся очень странный голос: тихий, но не позволявший что-нибудь не расслышать.
- Николай Алексеевич Громов!
Все-таки это был не суд. Здесь не было адвокатов, не было прокуроров, и тем более свидетелей.
То, что было дальше, было только для одной души. Одновременно она оказывалась в тысяче мест и заново свершала тысячи дел, в том числе таких, которые, казалось бы, никак не могли повлиять на посмертный ее статус. Судья выслушивал тысячи оправданий, хотя и так знал все ответы. Знал, к чему в конце концов привело все то, что сотворил Николай за все время пребывания на Земле. Если рассказывать об этом, то понадобится несколько жизней.
Узнавая о том, косвенным виновником скольких бедствий он являлся, Громов уже не боялся. Кончилось время, что ему отвели на свою защиту. И все то, о чем он узнавал сейчас, должно было либо стать крупицей божественной мудрости, которую он получит в качестве самого ценного подарка, отправляясь в рай, либо будет угнетать его душу в качестве самой страшной кары в аду.

Время навсегда потеряло значение. Сколько времени длилось его пребывание перед Судьей, Николай не имел ни малейшего понятия. Он не мог сказать, когда услышал свой приговор.
Он попал в Рай.
Где же счастье? Где радость от того, что он добился главной цели своей жизни и смерти? Вместо нее место в душе заняла пустота. Николай даже ощупал себя, полагая, что теперь он сможет физически ощутить это эмоциональное состояние. Но, видимо, это была просто фигура речи.
Зал постепенно исчезал. Николай понял это не сразу. Просто на те детали интерьера, что уходили из бытия, больше не получалось посмотреть. Николай утратил контроль над своим астральным телом.
Врата Рая распахнулись, и Николай медленно, тяжело, пошатываясь, зашагал к ним. Сначала его слепил яркий свет, но затем он привык к нему и смог по достоинству оценить окружающую его панораму.
Он стоял на небольшом, метра три в диаметре, круглом облачке, от которого тянулась состоящая из легкой дымки тропинка, ведущая к огромному кучевому облаку, переливавшемуся белым и золотым. Вдали виднелись сверкающие золотые ворота, не имевшие, впрочем, никаких особенных украшений, пара маленьких (глинобитных?) домиков и густые заросли садов. Опорой для всего это служило все то же огромное облако. Сотни и тысячи призрачных троп вели к этой величественной цитадели с других маленьких облаков. По некоторым из них шли люди, вернее, их души. На них были белоснежные робы, и, оглядев себя, Николай с удовлетворением обнаружил, что одежда наконец-то приобрела «подобающий» вид. Правда, нимб над головой не появился…
«Ну, это дело наживное», – махнул рукой Николай и неспешно побрел к золотым воротам. У входа парили в воздухе два ангела. Громадные голубиные крылья неспешно двигались вверх-вниз, и было понятно, что ангелы держатся в воздухе вовсе не за счет их подъемной силы. Лица обоих были одинаковы, как у близнецов. По этим лицам нельзя было прочесть ничего. Черные глаза были совершенно непроницаемы и смотрели, не моргая, куда-то вдаль. Невозможно было определить и пол крылатых созданий – их фигуры были какими-то субтильными, и все скрывал просторный балахон.
Подойдя к одному из безмолвных стражей, Николай остановился и поклонился.
На мгновение ему показалось, что белоснежные крылья ангелов превратились в кишащие паразитами черно-серые крылья голубей, живших на московских помойках. Но только на мгновение.
Лица херувимов оставались каменными. Взгляд их оставался прикованным к горизонту. Едва заметно шевельнулись губы – у обоих одновременно.
- Входи. Помни, свобода была. Помни, ее было больше, чем ты хотел. Помни, свобода кончилась.
Голос был таким же, как и у Судьи, - тихим, но произнесенные им слова моментально заполоняли сознание. С его обладателем можно было говорить только в оговоренный заранее час, при свечах, вдыхая запах ладана и стоя на коленях. Причем он не отвечал и тогда. Золотые ворота отворились, и Николай перешагнул последнюю черту.

Рассказ "Свой рай". Продолжение (оно же окончание)

Он сразу почувствовал себя обманутым. Раньше ему казалось, что в Раю его должны встречать. Вовсе не из-за того, что он чем-либо важнее других, а из-за безмерной любви, которую обязаны испытывать ко всем прочим местные жители. Однако несколько душ, бродивших поблизости, остались абсолютно индифферентны. Николай пригляделся к ним повнимательнее. Все они выглядели очень старыми. Лица астральных образов покрывала сетка глубоких морщин, двигались они как-то неуверенно. Три сгорбленных старухи тихо разговаривали о чем-то, и их голоса отсюда напоминали змеиное шипение. Два старика сидели на облаке и ковыряли костлявыми пальцами молочную дымку. На белой робе одного из них в районе пояса вдруг появилось и стало расти желтое пятно. Через пару секунд оно исчезло.
- О, молодой человек, - обратился к Николаю очень высокий, несмотря на согнутую спину, мужчина с седой бородой, доходившей до пояса, и клочковатыми зарослями таких же седых волос по бокам от обширной лысины на макушке. Темная кожа была покрыта старческими пятнами. На губах старика играла легкая улыбка, смотревшаяся гротескно в исполнении потрескавшихся бескровных губ. – Приветствую вас, думаю, что желать вам доброго здравия не совсем уместно в данных обстоятельствах. К тому же, здоровьем нашим ведает Господь, и неисповедимы пути Его.
Мужчина говорил на каком-то восточном языке, при этом его слова были вполне понятны Громову, не знавшему в совершенстве даже английский.
- Также приветствую вас, - отозвался Николай.
- Вы наверняка удивлены столь почтенному возрасту всех присутствующих. А зря, ведь удивление предполагает неверие в силы Господни. Кстати, я не представился и не проявил тем самым должного для любого попавшего сюда уважения – меня зовут Джамаль Амир.
- Николай Алексеевич Громов, - против воли в голосе прорезались казенные интонации переклички, видимо, впитавшиеся не только в разум, но и в душу. Вы… христианин? – озадаченно спросил Николай.
- А это имеет значение для Господа и верных слуг Его? – нахмурился Амир.
- Нет, конечно…
- Многие удивляются. И вам еще не раз предстоит удивиться, причем как тому, что сотворил Господь и что, безусловно, достойно удивления, так и вещам, вполне объяснимым даже низкой логикой смертных существ!
- Безусловно, - Громов попытался закончить беседу уважительным поклоном и попытаться найти для разговора душу с более привычной манерой речи, но не тут-то было.
- Долг пожилого человека – вести за собой молодых. Долг опытной души – помочь новопреставленному понять законы нового для него мира. Сам Господь взвалил этот долг на наши плечи, и выполнять его - великая честь. Главное – уметь слушать, тогда впоследствии всегда найдешь, что сказать… Вы хотите сказать, что эти праведные души вокруг вас безобразно стары, и вам хочется узнать, почему – ведь в Раю внешность не должна быть важна, а если все же будет таковой, то должна быть прекрасна как в юности. Но позвольте заметить – очень большое число людей умирает именно от старости. Кому, как не вам, молодой человек, знать это – вы же родились на семьсот лет позже, чем я. Я слышал от прибывших после меня, особенно в последние два века, что Господь позволил медицине совершить большой скачок вперед. Теперь люди могут пережить многие болезни, ранее бывшие смертельными. Это так? Поймите меня правильно, зрелость учит подозрительности, я задавал этот вопрос уже примерно двенадцати тысячам душ, но до сих пор не верю в то, что бубонная чума побеждена. Да простит Господь раба своего за неверие в силы Его!
- Вам говорили сущую правду, - ответил Громов и скривился от слова «сущая», будто подхватил от Амира какую-то заразу.
- Я поверю вам, - Джамаль нелепо затряс головой. – Но спрошу и тех, кто придет потом. Ибо в тумане от моего жалкого сознания сокрыта истина. Я думал ранее, что попал сюда потому, что пережил страдания, связанные со смертью от чумы всей моей семьи. Неужели мир земной настолько погряз во грехе, что не позволит Господь больше людям очиститься в горе своем? Ведь не может быть этого, ибо все деяния Господни ведут к благу всеобщему!
«Они здесь все такие?» - подумал Николай. – «И здесь, как и в мире живых, они живут в ужасе перед всемогущей Высшей Силой и истекают слезами, моля ее о спасении для всех оставшихся в прошлом?»
Его будто током ударило. «Ведь я не этого хотел! Я не хотел видеть свои бесчисленные отражения! Я хотел того, чего был лишен в жизни…»
Мысль исчезла, растворилась в хороводе облаков посреди нежно-голубого неба, оставив лишь страх и неуверенность.
- Душа – это в первую очередь не то, что скрыто от посторонних глаз, а то, что мы стараемся отдать другим, - старик назидательно поднял палец. – Было бы слишком жестоко судить человека по его помыслам, ибо не бывают они чистыми от начала и до конца ни у одного из нас, грешных. Даже если мы теряем над собой контроль, то, что мы делаем, становится частью нашей души. В старости мозг начинает гнить, и человек становится другим. Когда он попадает сюда, он не видит смысла становиться прежним. Он помнит мир таким, каким видел его в последние свои годы. Запомните это! – палец уставился в грудь Николаю. – Вы не познали божественную мудрость до конца, но с вами могут поделиться другие. А вы, молодые, боитесь божественной мудрости… Как это глупо! Вот потому и так мало вас в Раю.
- Вы не меняетесь, потому что Господь сделал вас старыми в земном бытии и вы не решаетесь идти против помыслов Его? – спросил Николай в первую очередь для того, чтобы создать хотя бы иллюзию диалога.
- Это тоже, - согласился Джамаль и снова затряс головой. – Но мы и сами не хотим меняться. Мы верим в мудрость своего возраста. Конечно, всегда находятся те, кто живет прошлым. Они меняются. Но ненадолго. Одна из главных прелестей воспоминаний – это момент возвращения в реальный мир. Хотя не все сознают это. Не забывайте, молодой человек, что вы – в Раю! Те, кого мучают собственные ошибки, кто хотел бы переписать свою жизнь, попадают совсем в другое место… Давайте пройдемся, молодой человек, - сказал Амир и, не дожидаясь ответа Громова, схватил его за руку и потащил за собой.
Они пересекли открытое пространство, где легкий теплый ветерок доносил застарелый запах старческого пота, и двинулись в направлении райских кущ. Сады были пересечены сотнями параллельных проходов. Николай ощутил букет неземных ароматов. В земной жизни он умер бы от головной боли, вдохнув его. Сейчас он испытывал наслаждение, заставившее забыть о не слишком приятном разговоре. Опознать деревья, кустарники и травы, что росли здесь, было невозможно – они сливались в единое целое. На березах росли апельсины и цветки сакуры, орхидеи скрывались в листве огромных оливковых деревьев, а посреди маленького, выложенного белым мрамором пруда, притулившегося в тени смолистой пихты, плавал здоровенный арбуз, покоившийся на листьях нескольких десятков кувшинок.
Вместо подобающих случаю торжественных мыслей Николай подумал, что подобный сад заставил бы Мичурина повеситься от зависти.
Людей по пути попадалось немного. Старыми были не все, но остальные производили еще более гнетущее впечатление – бегали на четвереньках, вопили бессвязные речи, пытались отгрызть друг у другу какую-нибудь часть тела или просто сидели, тупо глядя в никуда.
- Кто это? – спросил Николай у Амира, боязливо показывая на одного из этих людей рукой.
- Юродивые, - непривычно кратко ответил Амир. – Вы же знаете, они всегда считались богоизбранными.
- Почему они… остались…
- Они счастливы, - Амир снисходительно улыбнулся. – Разум порождает мысли. Мысли порождают сомнения. Сомнения порождают страдания. Все просто.
- Они не опасны?
- Как же вы в Рай-то попали, молодой человек? – Джамаль снова затряс головой, и меня обдало зловонием гниющих уже семьсот лет зубов. – Может, страдания ваши, порожденные сомнениями, искупили ваши грехи? Я много думал об этом. И не один раз. Но пока не пришел к однозначным выводам, да простит меня Господь за неумение наставлять ближних моих. – Он помолчал. – Мы почти пришли. Вы любите дарить земле жизнь?
Николай поднял бровь и искоса посмотрел на Амира, но тут его взгляд выхватил то, что он ожидал здесь увидеть менее всего.
Сад кончился. Где-то вдали виднелась сплошная зеленая полоса, так что, наверное, через много километров он возобновлялся. Но огромная площадка была занята совсем другим.
Десятки, сотни тысяч, миллионы стариков с лопатами, тяпками, мотыгами и граблями бродили по истерзанному, разорванному, взбитому клочьями облаку, ковыряясь в белом тумане у себя под ногами. Клочья облака беззвучно плавали на ветру, как хлопья пены от волны, разбившейся о скалу в замедленном кино. Кое-где стояли палки для поддержания вьющихся побегов и каркасы парников. Растения здесь были далеко не везде, в местах их скоплений у стариков в руках лопаты сменялись лейками.
Это был самый большой во всех мирах огород.
- Пожалуй, самый ценный дар Господа верным слугам Его. Мы можем не только проводить время в праздных разговорах, но и продолжать облагораживать райские сады. Это растения из мира живых. В отличии от райских растений, им нужен уход.
- А других занятий здесь нет? – робко поинтересовался Николай, заранее зная ответ.
- Господь сделал так, чтобы хорошо было большинству населения Рая. Для нас, стариков, нет ничего лучше возделывания земли. А чего вы хотели еще? Здесь нет семей, ибо готовятся все праведники к Апокалипсису и перерождению, когда пол потеряет значение, и мы все будем созерцать лик Господень. Кстати, вот еще одно доказательство того, что просветление приходит в старости – старикам не интересен противоположный пол! Праздность порождает грехи, ратный труд здесь неуместен, ибо нет здесь врага, наук нет, ибо Господь дарует истинно жаждущим знаний свои откровения, денег и торговли нет, ибо деньги есть порождение Диавола! Пойдемте же, молодой человек, и обретете вы свой участок.
- Потом, пожалуйста… - пробормотал Николай и рванулся прочь.
Он побежал вглубь сада, продираясь сквозь заросли, ломая прекрасные, блестевшие на солнце травинки, исходившие внутренним сиянием ветви и покрытые прохладной росой цветки. Лопоухий юродивый с лысой головой испуганно шарахнулся в сторону, что-то нечленораздельно вереща и брызгая слюной. Его белоснежная роба с треском порвалась и тут же срослась заново.
Казалось, сад удивился. Но он быстро пришел в себя. Минут через пять растения стали расступаться перед Николаем, освобождая ему проход. Громов лихорадочно оглянулся, высматривая погоню. Амира нигде не было видно. Бредущие по близлежащим дорожкам старики не обращали на Николая внимания, а юродивые попрятались, испугавшись непривычного шума. Громов опустил голову и хотел отдышаться, но вовремя вспомнил, что ему это больше не требуется. Он поднял взгляд и увидел перед собой ребенка.
Секунду назад его там не было.
- Ты умер совсем недавно, - констатировал ребенок ровным голосом. – И еще не принял на подсознательном уровне, что даже здесь, в Раю, скорость передвижения души ничем не ограничена. Хотя других ограничений здесь хватает.

Мальчик был рыжим, с веснушчатым пухлым лицом и неестественно тонкими конечностями. Казалось, он постоянно едва слышно всхлипывает, его курносый нос непрерывно подергивался, а зеленые глаза выражали безмерную усталость.
- Франсуа, - позвал он, не повышая голос.
Справа от мальчика возникла тощая фигура темноволосого юноши лет двадцати. Правда, о возрасте душ говорить нельзя, напомнил себе Николай. Франсуа вполне мог быть старше того же Амира. Внешне юноша отдаленно походил на ангелов, стороживших врата Рая. Однако его черные глаза светились интересом, и этим он разительно отличался от крылатых созданий.
- Николай Громов, - представился Николай.
- Ярослав Кнапка, - ответил мальчик. – Мой друг, Франсуа Фарбье. Вы из СССР?
- СССР больше нет, - ответил Громов. – Я из России.
- Ах да, иногда я об этом забываю… Видите ли, я долго привыкаю ко всему. Например, раньше приходилось говорить, что я из Австро-Венгрии, потом Чехословакии, теперь – Чехии… Запутаться можно. Вон Франсуа проще – помер в шестнадцатом веке, а все равно как был француз, так и остался.
- Вам, наверное, тяжело, - мальчишка подошел к Николаю и заглянул ему в глаза. Его взгляд был холодным и усталым, таким, каким не бывает взгляд десятилетнего мальчика. – Мы первые относительно молодые люди, которых вы здесь встретили?
- Да, - Громов не видел смысла что-то скрывать.
- Хотите, я расскажу вам, о чем вы думаете, Николай? Вы надеялись найти здесь блаженство. Абсолютное счастье. Но его не существует, Николай. Поймите это сейчас. У вас нет другого выбора… Здесь у вас не получится ни умереть заново, ни сойти с ума.
- Я вел праведную жизнь…
- Вы ограничивали себя во всем, дабы получить запретные плоды после смерти, но на неограниченный срок. Все дело в сроках. Сейчас, но на несколько десятков лет, или потом, но навсегда.
Николай снова вздрогнул. Все его мечты и чаяния уместились в паре чужих фраз.
- Не эти ли мотивы ведут сюда большинство? – с вызовом спросил он.
- Часть – да. Но эта часть не является большинством. Вы, скорее всего, планомерно шли к Раю, но большинство людей хватается за веру в старости, в страхе перед пустотой смерти и забвением. На уровне эмоций мы отказываемся принять очевидный факт собственной смертности.
- К тому же, - вступил в разговор Франсуа, - накопление опыта при одновременном дряхлении рассудка приводит к тому, что человек путается в выводах, полученных на основе собственного опыта.
Николая пробрала злость. Та самая глупая, безотчетная ярость, которую он всегда прятал глубоко внутри.
- Вы что, бригада психологической помощи для новичков? – проскрежетал он.
- Единственная организация в Раю – Паладины. Кроме нее, никаких властных структур здесь нет, - доложил Кнапка. – Разве что ангелы. И старики-огородники. Они ведут учет участков облака.
- Я не понимаю, что вам от меня надо…
- Мы помним, как было плохо нам самим, когда мы попали сюда, - сказал Франсуа. – И мы хотим помочь вам.
- Что вы можете сделать?
- Послужить собеседниками.
- Тоже мне, помощь.
- У вас есть другие предложения? Мы не всемогущи. Мы – такие же, как и вы. Вы хотели, чтобы вас встретили?
- Да.
- Там, на земле, у вас была семья?
- Нет.
- Вы хотите поискать здесь своих предков?
- После увиденного - ни в коем случае.
Ярослав растянул губы в подобие улыбки.
- В Паладины вам путь заказан…
- А кто это?
- Фанатики. Они проповедуют здесь продолжение такого же богобоязненного образа жизни, который они вели на земле. Я думаю, большинство из них – подобные вам. Они забыли те цели, что их вели когда-то, а может, разочаровались в Раю и решили отомстить окружающим.
- Джамаль Амир – знаете такого? Он – не один из них, случаем? – впервые за время пребывания в Раю Николай улыбнулся.
- Население Рая примерно в двадцать раз меньше населения Ада. Но даже я лично знаю восемь тысяч шестьсот двадцать три души с таким именем и фамилией, - заметил Франсуа. – Когда он умер?
- Семьсот лет назад.
- Шестьдесят девять все еще подпадают под подозрение, - усмехнулся Франсуа, в отличии от своего друга, похоже искренне. – Паладины рисуют на своих робах красные кресты. И, что характерно, эти кресты не стираются.
- Похоже, это был просто старик, - пробормотал Николай.
- Встречу с Паладином вы бы вряд ли забыли. Чрезвычайно неприятные субъекты. Говорят, среди них много бывших инквизиторов.
- Они попали в рай?
- Это всего лишь слухи, - пожал плечами Франсуа. – Я стараюсь не общаться с Паладинами.
- Я тоже, - заметил Кнапка.
- Что вы намерены делать дальше? – спросил Франсуа.
- А что можно делать здесь? – вопросом на вопрос ответил Громов. – Копать? Поливать? Сеять?
- Можно еще бродить и говорить с другими душами, как мы. Можно есть. Можно спать. Я понимаю, что список недлинный, но… - Франсуа пожал плечами.
- Мне больше не нужна ваша помощь, - Николай отвернулся.
- Вы найдете и других собеседников. Умерло множество людей, а у вас впереди вечность. Но очень немногие смогут показать вам что-либо еще, кроме Сада, Огорода, Церкви Паладинов, – вы наверное видели ее, два глинобитных дома, - Врат и облаков. А мы можем.
- Какое странное совпадение, что я наткнулся на вас, - заметил Николай.
- Мы не лжем, - ответил мальчишка. – Мы ведь в Раю, не забывайте об этом. Сюда попадают лишь те, кто имеет привычку не лгать, предпочитая умалчивать.
- Это опасно?
- В общем, нет. Правда, к этому месту нельзя перемещаться мгновенно. Вы боитесь?
- Нет.

- Вы уже рассказали мне суть моей жизни, - сказал Николай после примерно часа пути по одной из бесчисленных дорожек Сада, прошедшего в обоюдном молчании. – Может, поведаете о своих путях сюда?
- Отчего бы не поведать, - согласился Франсуа. – Я – самоубийца.
- Что?!
- Пути Господни неисповедимы, это точно, - сказал француз. – Я никак не рассчитывал попасть сюда. Я был глупым романтиком из тех, что лазают по балконам замков с розами в зубах. Моя любимая отвергла меня. Вот, собственно, и вся история. Я застрелился.
- Конституция – изобретение человека, - констатировал Ярослав. – Предназначена она исключительно для людей. На Бога ее действие не распространяется. А сам Он способен переписывать свои законы так, как Ему захочется.
- Ибо власть Его абсолютна! – нарочито пафосно закончил Франсуа. – Может, я заранее искупил ужасный грех страданиями, что предшествовали ему? Не знаю. Я боялся говорить с Ним или другими душами во время мытарств. Тогда меня сковал животный ужас и я забился в самый глухой угол подвала замка.
- А вы, пан Ярослав? Как вы здесь оказались? Не успели нагрешить?
- Что вы, такого не бывает. На новорожденных лежат грехи отцов, плюс они несут ответственность за то, что зачинались и рождались во грехе. Все умершие при рождении дети попадают в Ад.
Николая передернуло. Раньше он об этом не задумывался.
- Я потерял своих родителей, когда мне было восемь лет. Они были террористами, боролись за независимость Чехии. Правда, тогда я этого еще не понимал… Постоянные переезды, однажды - кровь на лице отца… Их убили во время полицейской облавы. У меня на глазах. Я, наверное, слегка тронулся умом. Я молился день и ночь, умолял Господа даровать мне хотя бы еще одну встречу с ними. Я умер от голода, потому что не прекращал молиться ни на секунду.
Мальчик помолчал. Почему-то Николай сразу поверил в его историю.
- Здесь их не оказалось. И я продолжал молиться, не замечая, как идет время. Впрочем, тут мы подходим к цели нашей прогулки. Взгляните на нее, и я закончу свой рассказ.
Они выбрались из Сада на небольшой «холмистый» участок облака, где почти не было душ. Громады водяного пара, поднимавшиеся на несколько десятков метров, были окрашены заходящим солнцем в фиолетовые и нежно-розовые тона. Николай поднялся на вершину одного из облачных «холмов», следуя за своими спутниками.
- Это здесь, - ткнул Ярослав в клочья тумана под ногами. – Подойди поближе и присмотрись. – Николай отметил, как мальчик незаметно перешел на «ты».
В облаке был разрыв. Странно, казалось бы, это самый «толстый» участок райской «почвы», но привычная «низкая логика смертных существ» здесь, по мнению Николая, была бессильна.
- Прежде, чем я нашел это место, я промолился тридцать восемь лет, пять месяцев и девятнадцать дней, - сказал Ярослав.
Николай разглядывал идеально квадратное отверстие в облаке. Сторона этого квадрата была примерно полутораметровой длины. Снизу тянуло серой, обдавало горячим воздухом, доносились слабые отголоски криков и стонов.
Громов молча смотрел на Ад. Ярослав незаметно положил руку ему на плечо:
- Там я увидел моих родителей. Их варят в одном котле с теми полицейскими, что их убили. Они пытаются убить друг друга снова, но у них не получается, ведь души бессмертны. Я провел еще пятьдесят лет в молитвах…
- Чтобы вытащить их оттуда, - закончил Николай. – Но, как я вижу, это было тщетно.
- Теперь ты понимаешь, почему сюда нельзя попасть, просто пожелав этого, - глухо произнес Ярослав. – Можно угодить ТУДА.
- А это так плохо? – спросил Громов неожиданно.
- В каком смысле? – поинтересовался Франсуа. – Это же Ад!
- А здесь – Рай. Где счастливы только те, кто сам убедил в этом себя. Причем еще при жизни.
- В тебе говорит разочарование, - мягко, отеческим тоном сказал Ярослав. – Мы не хотим… - Он запнулся.
- Мучаться оттого, что подвигли меня на гибельный шаг? Хватит вам. Тут вы все же солжете. Вам это не к лицу. Вы привели меня сюда именно из-за этого.
Ярослав и Франсуа молчали. Маленький чех нервно задергал носом.
Громов начал размышлять вслух:
- Интересно, у скольких жителей Рая подобные проблемы? Может, здесь стоит остаться и изучить местных повнимательнее? Может, здесь есть те, с кем еще стоит говорить?
- Наши чаяния здесь напрямую отражаются в наших делах. Я пожелал найти именно тебя, и перенесся к тебе, - в голосе Ярослава звенела сталь.
- Значит, ты заранее знал, что мое разочарование будет настолько сильным, что я решусь попытаться вытащить твоих родителей оттуда. – Николай усмехнулся. – Что же, ты был прав. Тем более тех, с кем МНЕ стоит говорить, тут нет – я не могу к ним перенестись.

Он ждал долгого падения вниз, но Ад оказался всего в трех-четырех метрах. Душа Николая впервые испытала боль после смерти, ударившись о покрытый запекшейся кровью и чьими-то экскрементами каменный пол.
Пошатываясь, Громов встал и осмотрелся. Котлов с грешниками поблизости видно не было. Только хаотичное нагромождение стен, изгибавшихся под немыслимыми углами по отношению друг к другу, как плоскости в скомканном листе бумаги, и несколько маленьких озер из горящей смолы. Воздух обжигал легкие, и Николай осознал, что ему снова приходится дышать. То, из чего состоял Ад, активно воздействовало на его душу.
- Попался, голубчик, - прорычал кто-то сзади. Сильные руки схватили Громова за запястья, что-то ударило в затылок. Душа снова рухнула на пол. Руки невидимого оппонента перевернули Николая на спину.
В лицо ему смотрел черт. Ничего необычного – горящие зловещим желтым светом раскаленной магмы глаза, ребристые кривые рога, козлиная борода, неестественно гладкая кожа цвета свежей крови, черные пятисантиметровые когти, тонкий, подвижный хвост с кисточкой, окруженные бахромой свалявшейся рыжей шерсти копыта, полная клыков пасть – полный канонический комплект.
- Спасибо, что дал размяться, - осклабился черт. – Ваши редко сюда падают. Дырку-то мы для своих проковыряли.
Николай плюнул демону в лицо. Тот рассмеялся и одновременно молниеносным движением с хрустом сломал Громову астральную ногу. Николай стиснул зубы в отчаянной попытке сдержать крик.
- Знаешь, как смешно, когда эти придурки разрабатывают план побега, прячутся и лезут в эту дырку? Ну, мы-то за ними, конечно, следим, и контролируем, причем по обе стороны – например, подсунули твоему дружку видение его родителей, что заживо гниют кругом ниже. А вообще прикольно – наши поживут там чуть, понимают, что такое Рай, и назад бегут. В этот момент их отчаяние изыскано, как старое, выдержанное вино. – Черт облизнулся раздвоенным языком.
- Как… вы… ложь…
- Рай – просто небольшая часть Ада. Неужели ты настолько глуп, что еще этого не понял? – Черт подобрал с пола тяжелую железную цепь с кандалами. – Просто каждому – свое. Ты успокойся, тебя вернут назад. В вашей мифологии мы прибегаем к изощренному обману, дабы склонить вас на свою сторону, - заметил бес. – Однако на самом деле нам это ни к чему. Вы попадаете к нам после смерти в любом случае. Просто есть порода людей, для которых моральные пытки более мучительны, чем физические. Таких сравнительно немного. Мы создали Рай специально для них. Тех, кто живет только надеждой, кто способен ради нее вынести любые мучения. – Он загремел цепями, затягивая туже на руках Громова тяжелые кольца из почерневшей от огня стали. – Тем более, вы глупы. Сложный обман для того, чтобы одурачить вас, не требуется. Вот лично мне, - он закряхтел, сдавливая кандалы до предела, - просто непонятно, как вообще можно верить в Рай? Вот ты чего хотел? Яхту, отдых на Гавайях, деньги, баб, бессмертие? Ну, последним мы тебя обеспечим… Только это тебя не порадует. Ты, помнится, еще хотел отомстить своим врагам. Да ты хоть понимаешь, что при таком раскладе не может быть одного Рая? У каждого должен быть свой, неповторимый Рай. Взять хотя бы ситуацию, когда два мужика любят одну бабу. Богословы обходят этот момент и говорят, мол, что по ту сторону вам это уже не интересно будет. Но ты-то хотел сохранить себя! И все свои желания утащил с собой в могилу.
В глазах у души Николая стояли призрачные слезы. Но он сохранял во взгляде холодную ненависть.
- Да не переживай ты так. Не нравятся мне эти стоики – вкус их страданий слишком пресен. Как ваш черный хлеб, когда он покрылся плесенью и засох. Может, и есть настоящий Рай, - черт своей мордой изобразил пародию на сочувствие. – Только я про него не слышал.
Николай беспрерывно бормотал, как в горячечном бреду:
- Неужели все из-за мыслей? Только… из-за них?

Люберцы
Октябрь 2007 – Январь 2008 г.

Творческие планы

Ничего точно обещать не могу. Однако на текущий момент планирую минимум один рассказ, замысел которого у меня вызрел давно ("Оккупация", альтернативная история), работаю над романами "Керальдо. Месть времени" (техно-фэнтези, первые две главы готовы, но имена персонажей, списанных с реальных людей, нуждаются в редактировании), "Крестоносцы" (космическая опера, даже сюжет еще до конца не сформирован), "Светлое будущее" (обсуждение закономерностей развития общества на примере вероятного общества будущего, написана 1 глава), "Дети войны" (постапокалиптика, работа над ней давно встала). Постараюсь периодически выкладывать главы - все зависит от количества у меня времени на написание.