Андрей Пашинин (mizantrop86) wrote,
Андрей Пашинин
mizantrop86

Categories:

Рассказ "Свой рай"

А вот это относительные свежачок. В том смысле, что закончил я его в прошедшие выходные...

Свой рай

Рассказ

Автор не имеет намерений
посредством данного текста
нанести оскорбление христианской
или любой другой религии

Часть 1 из 2

Ремонт, захвативший институт около месяца назад, как безжалостный завоеватель, еще не успел добраться до этого коридора. Да и нельзя было сказать наверняка, доберется ли когда-нибудь. Коридор тянулся на тридцать метров толстой, уродливой зеленой кишкой с торчащими по стенам кровеносными сосудами коммуникаций. Краска на стенах давно пооблупилась, а на деревянном полу лежал толстый слой пыли. Ни одного окна в коридоре не было, и его освещал только рассеянный в облачках пыли желтоватый свет нескольких лампочек.
Аналогию с кишкой усиливал «аппендикс» - неизвестно для чего предназначенное расширение коридора, которое многие сотрудники института использовали в качестве курилки, несмотря на протесты начальства и противопожарной сигнализации. Здесь и решила постоять Катя. В такую погоду ее вовсе не тянуло на улицу.
Вдоль стен стояли не открывавшиеся уже лет двадцать трехметровые желтые железные шкафы. Сейчас они были наиболее подходящими собеседниками.
Катя нервно закурила, с некоторым злорадством слушая надрывы сигнализации. На взбесившуюся технику давно никто не обращал внимания, и, случись в институте настоящий пожар, имуществу и сотрудникам непоздоровилось бы. Ну как он мог? Подлец… Хотя даже сильных слов на него жалко. Так, кобель нечесаный… Дурак… Глупый, как пень… Глупенький мой… За что?!
Катя отчаянно пыталась не плакать, но это плохо получалось. Дешевые тени, купленные на половину оклада аспирантки, незамедлительно потекли.
Скрипнула вдали дверь, по коридору-кишке разнеслось эхо неуклюжих, торопливых шагов. Эту походку Катя за полгода научилась узнавать из тысячи. Так ходил только Коля.
Практически в любом бюджетном учреждении, да и в некоторых коммерческих, есть такой человек. Его всегда зовут только уменьшительно-ласкательно – Коля, Володя, Сережа… У него всегда странная походка, какой-нибудь физический дефект или, на худой конец, хронический алкоголизм. Как правило, он невысок, моется раз в год и крайне неразборчиво разговаривает. Его уважают все без исключения, он зачастую получает зарплату выше, чем сотрудники с высшим образованием. С ним всегда здороваются, потому что знают – на нем держится все. Он таскает баллоны, тележки с папками, ящики… Без него – никуда. Вот только за спиной у него нищие интеллигенты морщат носы, с максимально возможным презрением обзывая его «пролетарием». И он об этом прекрасно знает. И не на миг не верит слащавым улыбкам людей, загнанных безденежьем в одно зданием с ним.
Кате было не до него. Она отерла глаза платком, судорожно затянулась легким «Палл Маллом» и закашлялась. Шаги приблизились. Нет, этот Квазимодо таки решил прочитать мне нотацию… Пора съездить ему по роже, давно пора! Только руки марать не хочется. Девушка зажмурилась и постаралась принять наиболее наглый вид.
Шаги стихли. Катя открыла глаза. Коля стоял перед ней и смотрел прямо в глаза. Взгляд у него был странный для сорокалетнего мужика. Чистый, открытый. А может, просто глупый?
Девушка скорчила брезгливую мину, отступив на шаг. С вызовом затянулась еще раз. Снова задохнулась в приступе кашля.
- Не надо.
- Не ваше дело! – Катя сделала немыслимое – огрызнулась на незаменимого Колю! Просто ей плевать, все равно собиралась уходить с этой чертовой работы, где нет ни денег, ни перспектив… И в конце концов, из-за этой работы теперь нет и Пашки. Гада…
- В храм Божий сходи, - тихо сказал Коля. – Легче станет, поверь.
Катя удивленно подняла глаза. Коля отвернулся и быстро заковылял прочь.

При взгляде на такие небеса, какие были над городом сегодня, Николаю всегда слышался колокольный звон. Ему в такие моменты становилось страшно, потому что звон был не таким, каким должен быть. От этих звуков в сердце не возникало никакой радости. Николай мог слушать колокола часами, но единственный образ, который вызывало у него басовитое пение бронзовых языков, был образом старого кладбища, впрочем, отнюдь не заброшенного. Кладбище было сплошь утыкано свежими крестами, часть из которых возвышалась прямо посреди дорожек. А на кресты глядела небольшая толпа бородатых мужиков в черных мешковатых костюмах и баб (эти создания женского пола уже давно нельзя было назвать женщинами) с серыми лицами и цветастыми платками на головах. Когда-то эта толпа была больше, но количество людей в ней постоянно сокращалось, а на кладбище вырастали новые кресты. Близился момент, когда кресты будет некому ставить. У этих людей давно не осталось слез и они могли только прятать лица от ледяного ветра. Кто-то, как и сам Николай, смотрел на небо. Николай видел взгляды, исполненные мрачного величия, убитой тоски и задушенного крика. Все эти люди чего-то боялись. И убили бы любого, кто покушается на их страхи…
Слишком развитая фантазия мешает моему главному в жизни делу, в очередной раз напомнил себе Николай. Он опустил голову, рассматривая потрескавшийся асфальт, покрытый лужами. В маленьком парке, где деревья давно уже сбросили пожухлые листья, кроме него, не было ни одного человека. Вокруг шныряли только голуби, справедливо не видевшие в любом общественном месте в Москве больших отличий от помойки. Николай отломил горбушку белого хлеба, успевшего промерзнуть и закаменеть на ноябрьском ветру, и кинул ее голубям. Это стало логическим завершением бессмысленного сидения на заплеванной лавочке. Николай встал, отряхнул брюки и поплелся к выходу из парка. Он про себя отметил, что холод успел пробраться под куртку и спина порядком закоченела. Господь лишний раз напоминает о том, что я зря трачу отпущенное мне время, подумал Николай. «Я ведь и так не выбрал стезю монаха, да и вообще священнослужителя. Я решил добиваться рая в мирской среде. Может, я просто оправдывал собственную трусость и маловерие тем, что смогу более интенсивно взаимодействовать с людьми, помогать им, а на самом деле я боюсь и не желаю принимать постриг из-за ограничений, которые он на меня наложит? Нет, это не так. Мне очень тяжело следовать канонам, но я стараюсь. Никто не утверждал, что путь на небеса прост. Я каждый день штудирую Священное Писание, жития святых, изучаю воззрения других христианских конфессий, недавно прочитал Коран и Тору… Я стараюсь соблюдать все православные обычаи, при этом не забывая о «праведных трудах». Стараюсь жить в мире со всеми людьми, которые не заставляют меня грешить. Пытаюсь наставить на путь истинный заблудших – пусть это задача и не моя, а батюшек. Я терплю оскорбления и унижения, ибо знаю – мне зачтется это терпение, когда придет последний час».
Больше всего Николая тревожило то, что он продолжал размышлять. Больше всего он хотел бы, чтобы его способность к анализу ситуации вернулась бы к нему только после смерти, потому что из прочитанных святых текстов выходило, что единственный способ попасть в рай – это помимо благих поступков еще и ВЕРА. А вера отрицает анализ, она вообще отрицает мышление. Бог есть, потому что он есть. Он – «вещь в себе». А думать над теологическими вопросами вредно. Ибо сомнение – «от лукавого», а пути Господни – неисповедимы и людям неведомы… Разум людям дал дьявол. Хотя нет. Дьявол ничего нам не дает, по крайней мере, я не могу так думать. Мысли о том, что что-то сделано не Господом, отдалят меня от рая. Разум – это просто еще одно испытание. Кстати, интересно, что в первую очередь будут оценивать в Чистилище? Мысли, намерения или дела? Потому что если с делами, надеюсь, пока все неплохо, то вот с намерениями и особенно с мыслями у меня не все чисто».
- Подь сюды, - раздалось где-то сзади. Николай остановился. Его настигла волна алкогольных испарений и резкого запаха дешевого табака.
- Слышь, б…, бомжара, ты че, не понял? – тот же голос, молодой и бесконечно самоуверенный, стал громче и резче. Николай повернулся и как можно более смущенным тоном сказал:
- Извините, пожалуйста.
Он знал, что сейчас последует. Внутри у Николая все сводило от желания разбить в кровь круглую, красную от холода и изрядной дозы алкологоля морду юноши, одетого в коричневую куртку и джинсы. Как и лица трех его дружков, несколько более худых и поджарых. Глаза подручных светились собачей преданностью вожаку и полной беспощадностью к его врагам. Николай ненавидел таких людей всей душой. Он представил, как будет возить обладателя ледяных серых глаз сломанным носом по асфальту, слушая, как лучшую в жизни музыку, хруст лицевых костей черепа. Как этот мальчишка будет кричать, как вся его решимость вмиг испарится, уступая место страху. Страху перед ним, Николаем Громовым!
Я не могу этого сделать, напомнил себе Николай. Расплата этих подонков придет куда позже, и будет куда страшнее. Таким, как они, не попасть в рай. Значит, их ждут вечные муки ада. Я все равно не могу придумать что-то изощреннее пытки, которая не кончится никогда и от которой уже не будет спасения.
- Деньги давай. Только по-хорошему, - осклабился вожак.
Николай спокойно отдал две тысячи, все, что осталось от зарплаты. Молчаливо терпел, когда его повалил на землю вожак и стали с разбегу пинать в ребра подручные с гиканьем и улюлюканьем. Он помнил, что в подобной ситуации – а такие случаи происходили с ним каждую неделю – главное до конца пытаться увещевать нападающих. Потому что это его, Николая, долг перед раем. С некоторых пор проповедовать стало затруднительно – слишком мало во рту осталось зубов. Вот и сегодня после особенно удачного попадания коленом в челюсть Николай лишился еще одного.
Он отчаянно надеялся потерять сознание, но этого так и не произошло. Мир лежал перед ним на боку, напоминая о себе мокрым холодом лужи, в которую угодила правая рука, и пульсирующей болью, сводившей разбитое лицо. Шайка хулиганов бесшумно исчезла, словно была просто еще одним порывом ветра. Да, хорошая аналогия. Меня побил ветер. Никто не виноват. Гнев отбросит меня с правильного пути. Я ведь жив! Спасибо тебе за это, Господи!
Николай, стиснув оставшиеся зубы, попробовал подняться. Получилось далеко не сразу. Дважды он неуклюже падал, обдирая ладони о грязный асфальт. Наконец он выпрямился, чуть склонившись на наиболее пострадавший правый бок, и сплюнул кровавую слюну.
Пора бы заканчивать с праздностью. Насовсем. Можно устроиться в церковь для проведения воскресных служб… И что меня вообще тянет в этот проклятый парк? Здесь же нет никого, никому это место не нужно… Неспроста ведь.
Николай, пошатываясь, возобновил прерванный встречей с малолетними подонками путь. До дома отсюда было совсем недалеко. Край уродливой конструкции с торчащими сверху башенками выглядывал из-за нескольких домов поменьше. Солнце уползло за мутную пелену облаков, и цвета вокруг умерли окончательно. Остались только черный, белый и серый. Даже кровь на собственной ладони показалась Николаю какой-то гнилой, грязно-черной. Аллея медленно тащилась навстречу.
Наконец он добрался до шоссе. И тут из переулков на улицу высыпали люди, а по до того совершенно пустынной проезжей части косяками понеслись автомобили всех мастей. Но почему-то все люди были одеты в серое, а машины выкрашены только в черный, белый цвета или в металлик, и все покрыты грязными разводами. Впрочем, Николаю до всего этого абсолютно не было никакого дела. Он подошел к светофору и стал ждать «зеленый». Слепые огни светофора, как ни странно, сохраняли свой цвет, и Николай машинально смотрел на них, не отрываясь.
Загорелся «зеленый», и Николай, как завороженный, глядя на него, пошел вперед. Шаг, другой… Слева стройной шеренгой выстроились машины. Свободен был только один ряд, и это почему-то тревожило Николая. Сейчас он ни о чем особенном не думал, просто шел домой, уставший и избитый. Он четко знал, что сделает сегодня. Обязательно вечерняя молитва, если хватит сил – душ. Надо привести в порядок лицо – коллеги на работе не виноваты в его проблемах и не должны созерцать опухшие губы и заплывший левый глаз. Кто знает, может, ПОСЛЕ зачтут и обычную вежливость…
Ярко-желтая «Мазда» ворвалась в пустой ряд с неимоверной скоростью, но Николай непостижимым образом успел ее заметить, испытать ужас и даже осознать, что отскочить уже не успевает. Он смог почувствовать противную слабость, ощутить как ноги сделались ватными. И опять мир не желал угасать, утверждая, что он не горел… Разум продолжал работать сквозь завесу боли, и Николай по-настоящему испугался. А вдруг там на самом деле ничего нет? И сейчас все просто кончится? И он уже не смог – не успел - заставить себя прогнать эти мысли…

Кровавая пелена перед глазами спала. Николай не мог сказать, сколько времени она скрывала от него окружающее – ему казалось, что несколько лет. Однако, оглядевшись, он понял, что прошло совсем мало времени – в лучшем случае, пара секунд. «Мазда» уже умчалась куда-то вдаль. Николай непонимающе огляделся. Несколько женщин на тротуаре прикрывали ладонями рты и смотрели в его сторону. В их глазах был ужас. Подбежали два коренастых мужичка и склонились рядом с ним. Еще не осознавая до конца, что именно произошло, Николай взглянул себе под ноги.
Как странно. Он готовился к этому всю сознательную жизнь, с тех пор, как осознал, что смерть неизбежна, и все равно испугался. Может, он ждал другого конца, мирного, в постели, в восьмидесятилетнем возрасте.
Мужики склонились над его, Николая Громова, трупом. По дорожному полотну зазубренными ручейками растекалась черная кровь, в углублениях и трещинах сливаясь в маленькие лужицы. Голова превратилась в кровавое месиво – машина протащила Николая несколько метров. Николай сел на корточки – он больше не чувствовал никаких неудобств при этом, никакого растяжения мышц. Он не чувствовал землю под ногами, не слышал всегдашнего запаха бензина, без которого Москва немыслима.
Мысли неслись потоком. Душа… Значит, от меня осталась душа. Значит, я не исчез. Я еще не в чистилище, но ведь впереди еще сорок дней мытарств…
Николай оглядел свои руки, ожидая увидеть что-нибудь полупрозрачное, размытое, а то и вообще сгустки света, однако они остались почти такими же, как до аварии. Вот только одежда была необычно чистой, словно эпизода с хулиганами, не говоря уже о «Мазде», никогда не было. Однако никакой белоснежной робы на Николае не появилось.
Больше всего Николай сейчас боялся обрадоваться. Он не должен был показывать, что сомневался. Кто знает, свободен ли он сейчас от наблюдения со стороны Всевышнего? Хотя нет, конечно же Он сейчас наблюдает за мной. И я должен достойно закончить свое пребывание на Земле. Пусть я боюсь, это не должно мне мешать. Бояться Его не грех. Грех совершать в страхе перед Ним необдуманные поступки. Да... Что-то вольные у меня пошли трактовки. Это уже ересь какая-то… Так… Быстро вспомнить догму. Библия, Евангелие от Матфея…
Николай, погрузившись в себя, совсем забыл о людях, которые хлопотали над его телом. Уже приехала «неотложка». Тело погрузили на носилки и повезли в морг. Николай удостоил машину только одним долгим взглядом. Дальнейшая судьба его бренных останков совершенно его не занимала.
Подойдя к стоявшей у обочине «девятке», Николай прикоснулся к ее корпусу. Пальцы спокойно прошли сквозь металл. Громов скривился. Теперь он мог попасть куда угодно – хоть в гости к президенту, хоть в деньгохранилище любого банка, хоть в спальню любой кинозвезды. Вот только зачем? Впереди его ждало нечто намного большее, чем способен предложить этот мир. А если впереди Ад, то… Нет, такая возможность не подлежит рассмотрению. Потому что я не должен сомневаться не только в могуществе, но и в МИЛОСЕРДИИ Бога. И еще потому, что к своему уголку в Раю я шел всю жизнь.
Куда же мне теперь идти? Могу просто спать в том парке все эти сорок дней. Могу в последний раз сходить посмотреть на лица своих родственников. Хотя, впрочем, каких родственников? Отец давно умер, мать живет в Питере… Своей семьи у меня никогда не было, да и не могло быть… Греха не оберешься…
Кого я хотел бы увидеть? Сослуживцев? Почему-то нет у меня такого желания. Совсем. Другое дело, не является ли это ДОЛГОМ? Господи, почему мы так слепы и не можем узреть истину?
- Это не долг, - послышался чей-то голос, начисто лишенный интонаций.
- Господи, помилуй мою грешную душу! Прости меня, глупца и спесивца, я не знаю, как теперь мне правильно молиться Тебе! – Николай бухнулся на колени и воздел очи к небу. – Спасибо Тебе, Господи, за совет, за…
- Ты чего? Смерть – еще не повод сходить с ума, - заметил собеседник, на этот раз в его словах послышалось нечто вроде иронии. – Ты бы… это… обернулся, что ли…
Последовав совету, Николай заметил наполовину утопавшую в стволе старого тополя фигуру мужчины средних лет в ярко-оранжевой куртке, серой шапке и брюках. У незнакомца были черные волосы и водянистые серые глаза, а лицо выглядело каким-то изможденным. Сейчас оно усмехалось, но несло на себе какую-то печать боли, неизбывной, с который этот странный человек давно уже смирился, но от этого легче ему не стало.
- Честно говоря, всю жизнь был воинствующим атеистом, - продолжил оранжевый. – Даже в последние годы… А так хотелось поверить… Хоть во что-нибудь.
- Зачем вы там стоите? – Николай покосился на дерево.
- Странный вопрос. Я делаю то, что не способен был делать при жизни. При жизни, кстати говоря, я не стал бы и заговаривать с тобой. А сейчас я свободен от условностей.
- Откуда вы знаете о сущности мытарств? Вы же неверующий.
- Был, - легко согласился мужчина. – Но обстоятельства вынуждают меня пересмотреть свои взгляды.
- А я веровал всю сознательную жизнь. И изучал Святое Писание. Там о мытарствах написано довольно расплывчато. Откуда же…
- Со мной говорил Господь, - оранжевый лениво потянулся, руки его исчезли в толще древесины, затем возникли вновь. – Он объяснил, что мытарства в принципе необязательны. Просто это возможность повидать тех, кто тебе дорог.
- Думаю, не стоит бросаться словами, - по возможности холодно произнес Николай.
- То есть ты мне не веришь? Не веришь слову Божию, донесенному до тебя чужими устами? – удивился мужчина.
- Господь учил не верить лжепророкам, - отрезал Николай и отвернулся.
- Не собираюсь разводить тут теологические дискуссии, - хмыкнул оранжевый. – Не умею. Просто знай – если хочешь увидеть кого-то, то ты можешь мгновенно попасть в то место, где он сейчас.
Николай уже собирался порекомендовать незнакомцу воспользоваться его же советом и повидать дальних родственников на Колыме, как сообразил, что впереди у оранжевого ад. Поэтому его придется пожалеть… Но вновь повернувшись к дереву, он никого там не увидел.
- Извините, - слова растворились в промозглой сырости.
- Я не хотел вас оскорбить, - промямлил Николай. Он подошел к стволу дерева, немного поколебался и просунул внутрь руку. Та прошла сквозь кору без малейшего сопротивления. Пошарив пальцами внутри, Николай зашел туда целиком. Перед глазами замелькали волокна древесины, пятна гнили, мелкие червячки, пожиравшие старый тополь. Оранжевого здесь не было.
Николай вылез наружу и сел на асфальт. А вдруг незнакомец сказал правду? Я могу попытаться это проверить. В конце концов, какой в этом грех?

У Питера есть одна удивительная особенность, которой нет больше ни у одного города в мире. Только здесь погода может быть всегда еще хуже, чем в Москве. Снаружи был отчетливо слышен шум дождя.
Душа Николая оказалась в относительно чистом парадном. Даже надписей на стенах было всего три: одна прославляла на весь мир «Зенит», вторая была бессмертным российским троебуквием, а суть третьей ввиду своеобразия шрифта понять не представлялось возможным. Николай растерянно огляделся. Двадцать девятая квартира. Здесь живет мать.
Душа в оранжевой куртке сказала правду.
Перед тем, как отправляться в Чистилище, Николаю нужно было увидеть только двух людей.
Ту, кто даровал ему жизнь.
И того, кто ее отнял.
Николай подошел к двери. Несколько минут разглядывал бесчисленные царапины на ней, не решаясь войти. Затем по привычке потянулся к звонку. Палец погрузился в пластик и пыль. Досадливо скривившись, Николай шагнул сквозь дверь.
В прихожей было еще темнее, чем снаружи. На полу в беспорядке была разбросана обувь. У левой стены стоял огромный гардероб, заваленный всевозможным хламом. Правую стену ничто не загораживало, и открывалась поистине постапокалиптическая панорама драных линялых обоев, под потолком покрытых темными разводами от многочисленных протечек. Сквозь стекло в двери, ведущей в гостиную, пробивался тусклый серый свет. Николай вначале ступал осторожно, боясь споткнуться об обувь, но вовремя вспомнил, что теперь такая неприятность ему уже не грозит.
В гостиной тоже было пусто. Казалось, время здесь остановилось тридцать-сорок лет назад. Впечатление усиливалось тусклым освещением, из-за которого все предметы казались нецветными, словно были со старой фотографии. Более-менее новым казался только телевизор – дешевенький «Самсунг». Последнее утешение пожилой женщины, наряду с эротическими романами и детективами в мягких переплетах.
Здесь практически не было пыли – мать всегда старалась соблюдать чистоту, хотя эти полумеры, на взгляд Николая, только подчеркивали общее уродство квартиры. И чистота древних вещей снова возвращала к мысли о застывшем времени.
Николай прислушался. Что-то тихо шуршало в спальне. Раздался сдавленный стон. Голоса. Матери и какого-то мужчины. Нарочито громкое чмоканье.
Николая едва не вырвало. Прежде, чем комната вокруг него померкла, изображение будто утекло грязными серыми волнами куда-то вниз, в небытие, он смог прошептать только: «Прости».

Да, это, конечно, не его дело. Просто он почему-то думал, что мать как-то почувствует то, что с ним произошло, и что ей нужна будет поддержка. Он не представлял, как он мог бы ей помочь в таком случае. Но он постарался бы сделать все, что в его силах. Теперь же он убедился, что помощь ей не требуется.
Имени убийцы Николай, естественно, не знал. Он не успел запомнить номер «Мазды», не разглядел лицо водителя за стеклом. Но, когда без всяких переходов, порталов или дверей он очутился в каком-то офисе и увидел этого полноватого, лысого, как коленка, человека в черном деловом костюме, сидевшего за роскошным столом из красного дерева и беседовавшего с каким-то посетителем, он точно понял: перед ним тот, кто ответственен за его смерть. Это было просто знание – Николай не видел никакой ауры, никакого зловещего или испуганного проблеска в глазах. Просто знал.
Он рассматривал лицо убийцы. Самый обычный человек с самым обычным лицом. Не вызывает ни отвращения, ни гнева, ни симпатии. Обеспечен. Серые глаза, пухлые щеки, поросшие щетиной. Сейчас он улыбался. И в этой улыбке не чувствовалось абсолютно никакой напряженности, никакой фальши. Словно бизнесмен был уверен не только в своей безнаказанности, но и в невиновности. Скорее всего, так оно и было. Что нам, боярам, крепостные…
Николай подошел вплотную к лысому, чуть наклонился. Убийца безмятежно смотрел сквозь него. Он рассказал какой-то пошлый анекдот, рассмеялся, и посетитель ответил ему приглушенным эхом.
Громов пару раз моргнул, неотрывно глядя в серые глаза, что вовсе не были пустыми, как он в глубине души (если теперь уместно применять подобный термин) надеялся. Такие глаза у большинства людей в единой людской массе, что заполняет собой Москву. Глаза, что смотрят мимо тебя. У их обладателя полно своих дел, ты его почти не интересуешь. Ты умер – ему все равно. Ты печален – он только бросит на тебя один пренебрежительный взгляд. Только если ты счастлив – это его злит, разливая по венам жгучую зависть…
Николай снова ограничился единственным словом: «Прощаю».

Его больше ничего не связывало с прошлым. Он не удивлялся этому, потому что земная жизнь – лишь краткий эпизод, очень важный, но лишь как испытание. Аттестация…
Вновь перед глазами замелькали разные картинки. Точно также осуществлялись и предыдущие мгновенные перемещения души Николая в пространстве. Словно в кино, когда происходит резкая смена кадра. Почему-то Николая всегда поражало, почему люди воспринимают кино спокойно и не вздрагивают, ведь в жизни не бывает резких переходов от одного кадра к другому. Хотя, может, все эти мысли появлялись потому, что Николай почти никогда не смотрел кино.
Николай видел лица и места, которые крепко врезались в память. Он просто помнил их, они не вызывали у него никаких эмоций, кроме чувства выполненного долга. Промелькнули трое мальчишек-наркоманов, которых удалось пристроить в монастырь. Соседка-старушка, которой в свое время Николай носил продукты и сделал ремонт в квартире. Девушка по имени Катя, курившая в коридоре…
Душе не нужно моргать – глаза не болят от напряжения. Но Николай по привычке все же иногда это делал, и после очередного движения век вниз-вверх он понял, что попал в Чистилище.
Нечто подобное он и ожидал увидеть.
Это был заполненный людьми зал суда. Перед Николаем, который оказался где-то в середине одного из длинных рядов кроваво-красных кресел, открывался вид на передние ряды и огромную кафедру для Судьи. Кафедра была выполнена из неправдоподобно гладкого черного камня. Над ней вместо привычной Фемиды была икона - распятие и весы. Судья, словно в пику окраске своего рабочего места, был облачен в свободную белую робу. Вместо лица у него зиял черный провал. В высокие окна слева пробивались нежные лучи мягкого белого света. Окна по правую руку отбрасывали в зал зловещие багровые отблески огня. Стояла подобающая такому месту полная тишина. Остальные детали словно расплывались, и помещение выглядело каким-то незавершенным.
Ни ангелов, ни чертей в зале не наблюдалось.
Вот только сосед по креслу Николаю попался неожиданный. Тот самый, в оранжевой куртке. Он сидел справа от Громова и криво ухмылялся в своей излюбленной манере.
- Что, думал, от меня легко будет отделаться? – поинтересовался он. Николай покосился на судью. Тот безмолвствовал.
- Надеялся, - пробормотал Николай и тут же пожалел об этих словах. Впрочем, Судья наверняка знает все мысли. И их необязательно оформлять в слова. Хотя зачем их тогда посадили рядом друг с другом? Лучше всего думать, что сейчас идет последняя проверка. Даже если это не так, перестраховка лишней не станет.
- Нужно не надеяться, а верить. По-прежнему считаешь, что тебя проверяют?
- Не знаю, - честно признался Николай, - В любом случае теперь все в руках Божьих.
- А когда-нибудь для тебя было по-другому?
- Нет, - ответ прозвучал несколько поспешно.
- Вот видишь, - удовлетворенно протянул оранжевый, словно что-то доказал Николаю. – Знаешь, почему я сижу здесь рядом с тобой?
- Нет.
- А ты повторяешься… - обрадованно хмыкнул оранжевый и тут же осунулся: - Почти как я, когда лежал в той больнице…
Николай вздрогнул.
- Да, именно поэтому я такой тощий… Рак – это дерьмо.
Громова снова передернуло – на этот раз от страха. Во-первых, он испугался употребления ругательств в Чистилище, словно это могло запятнать его. Во-вторых, он посмел плохо относиться к мученику… А менять что-либо уже поздно.
- Я здесь, потому что я так хочу. А этот зал таков, каков он есть, потому что так хочешь ты. Вспомни, как ты представлял себе Чистилище. Не слишком соответствует канонам, не так ли? И что ты видишь здесь?
- Тут много других людей. Не думаю, что у меня могло быть столько знакомых, умерших не так давно.
- Вглядись в их лица.
Николай потрогал плечо другого соседа – того, что сидел слева. Тот обернулся. Николай тут же отпрянул – на него смотрел бездонный провал, а не человеческое лицо.
Это тоже был Судья.
Под сводами зала разнесся очень странный голос: тихий, но не позволявший что-нибудь не расслышать.
- Николай Алексеевич Громов!
Все-таки это был не суд. Здесь не было адвокатов, не было прокуроров, и тем более свидетелей.
То, что было дальше, было только для одной души. Одновременно она оказывалась в тысяче мест и заново свершала тысячи дел, в том числе таких, которые, казалось бы, никак не могли повлиять на посмертный ее статус. Судья выслушивал тысячи оправданий, хотя и так знал все ответы. Знал, к чему в конце концов привело все то, что сотворил Николай за все время пребывания на Земле. Если рассказывать об этом, то понадобится несколько жизней.
Узнавая о том, косвенным виновником скольких бедствий он являлся, Громов уже не боялся. Кончилось время, что ему отвели на свою защиту. И все то, о чем он узнавал сейчас, должно было либо стать крупицей божественной мудрости, которую он получит в качестве самого ценного подарка, отправляясь в рай, либо будет угнетать его душу в качестве самой страшной кары в аду.

Время навсегда потеряло значение. Сколько времени длилось его пребывание перед Судьей, Николай не имел ни малейшего понятия. Он не мог сказать, когда услышал свой приговор.
Он попал в Рай.
Где же счастье? Где радость от того, что он добился главной цели своей жизни и смерти? Вместо нее место в душе заняла пустота. Николай даже ощупал себя, полагая, что теперь он сможет физически ощутить это эмоциональное состояние. Но, видимо, это была просто фигура речи.
Зал постепенно исчезал. Николай понял это не сразу. Просто на те детали интерьера, что уходили из бытия, больше не получалось посмотреть. Николай утратил контроль над своим астральным телом.
Врата Рая распахнулись, и Николай медленно, тяжело, пошатываясь, зашагал к ним. Сначала его слепил яркий свет, но затем он привык к нему и смог по достоинству оценить окружающую его панораму.
Он стоял на небольшом, метра три в диаметре, круглом облачке, от которого тянулась состоящая из легкой дымки тропинка, ведущая к огромному кучевому облаку, переливавшемуся белым и золотым. Вдали виднелись сверкающие золотые ворота, не имевшие, впрочем, никаких особенных украшений, пара маленьких (глинобитных?) домиков и густые заросли садов. Опорой для всего это служило все то же огромное облако. Сотни и тысячи призрачных троп вели к этой величественной цитадели с других маленьких облаков. По некоторым из них шли люди, вернее, их души. На них были белоснежные робы, и, оглядев себя, Николай с удовлетворением обнаружил, что одежда наконец-то приобрела «подобающий» вид. Правда, нимб над головой не появился…
«Ну, это дело наживное», – махнул рукой Николай и неспешно побрел к золотым воротам. У входа парили в воздухе два ангела. Громадные голубиные крылья неспешно двигались вверх-вниз, и было понятно, что ангелы держатся в воздухе вовсе не за счет их подъемной силы. Лица обоих были одинаковы, как у близнецов. По этим лицам нельзя было прочесть ничего. Черные глаза были совершенно непроницаемы и смотрели, не моргая, куда-то вдаль. Невозможно было определить и пол крылатых созданий – их фигуры были какими-то субтильными, и все скрывал просторный балахон.
Подойдя к одному из безмолвных стражей, Николай остановился и поклонился.
На мгновение ему показалось, что белоснежные крылья ангелов превратились в кишащие паразитами черно-серые крылья голубей, живших на московских помойках. Но только на мгновение.
Лица херувимов оставались каменными. Взгляд их оставался прикованным к горизонту. Едва заметно шевельнулись губы – у обоих одновременно.
- Входи. Помни, свобода была. Помни, ее было больше, чем ты хотел. Помни, свобода кончилась.
Голос был таким же, как и у Судьи, - тихим, но произнесенные им слова моментально заполоняли сознание. С его обладателем можно было говорить только в оговоренный заранее час, при свечах, вдыхая запах ладана и стоя на коленях. Причем он не отвечал и тогда. Золотые ворота отворились, и Николай перешагнул последнюю черту.
Subscribe

  • Ещё один маленький отрывок

    Заяц поводит ухом. Судя по размеру, он уже стар - совсем маленький. Чуть крупнее, чем вырастали зайцы в те далёкие дни, когда они были просто…

  • Повседневность

    Саундтрек - In This Moment - Blood Legion Это случится в летний солнечный день. Тебя разбудят детские крики со двора. Лежа на диване, ты подумаешь,…

  • Меж тем работа над романом продолжается

    Не думаю, что это когда-либо издадут. Впрочем, разве это важно? - А вот эта станция мне знакома, - Жол щёлкает зажигалкой раз, другой. Кончик…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments